Михаил исаковский – стихи о войне: читать стихотворения исаковского про войну

Александр твардовский, михаил исаковский и иосиф бродский о войне и о цене победы

В сентябре 1942 года поэт Александр Твардовский, с самых первых дней войны оказавшийся на фронте, напечатал в «Красноармейской правде» первые главы своей новой поэмы «Василий Теркин».

В них он сделал то, чего не решился сделать в тот момент с такой прямотой, кажется, никто, – с болью и суровой беспощадностью описал отступление нашей армии в первые месяцы войны, отступление до самой Москвы и до Волги.

Описал воистину как «тяжкий сон» своего героя,

Как от западной границы

Отступал к востоку он;

Как прошел он, Вася Теркин,

Из запаса рядовой,

В просоленной гимнастерке

Сотни верст земли родной.

До чего земля большая,

Величайшая земля.

И была б она чужая,

Чья-нибудь, а то – своя.

……………………………

Шел наш брат, худой, голодный,

Потерявший связь и часть,

Шел поротно и повзводно,

И компанией свободной,

И один, как перст, подчас.

………………………………

Шел он, серый, бородатый,

И, цепляясь за порог,

Заходил в любую хату,

Словно чем-то виноватый

Перед ней. А что он мог!

…………………………….

Он просил сперва водички,

А потом просил поесть.

Тетка – где ж она откажет?

Хоть какой, а все ж ты свой.

Ничего тебе не скажет,

Только всхлипнет над тобой,

Только молвит, провожая:

– Воротиться дай вам Бог…

То была печаль большая,

Как брели мы на восток

Шли худые, шли босые

В неизвестные края.

Что там, где она, Россия,

По какой рубеж своя!

…С осени 1942 года поэма Твардовского, ставшая несомненно главным поэтическим сочинением о войне, будет печататься в газете «Красноармейская правда» всю войну, порою несколько раз в месяц, вплоть до июня 1945 года. Солдаты рвали газету из рук, ожидая новых строк про любимого героя.

И ни разу не будет упомянуто в этой поэме имя Верховного главнокомандующего, не сходившее со страниц газет. Имя того, кто оставил жестко и жестоко руководимую им страну незащищенной перед нашествием, допустил оккупацию огромной ее части.

У Твардовского воюет, несет все тяготы войны, отвоевывает свою страну .

…Правда правдой, ложью ложь.

Отступали мы до срока,

Отступали мы далеко,

Но всегда твердили:

– Врешь!

……………………………………

Не зарвемся, так прорвемся,

Будем живы – не помрем.

Срок придет – назад вернемся,

Что отдали – все вернем.

Трижды возглашает автор в разных местах поэмы:

«– Взвод! За Родину! Вперед!»

И ни разу – «За Сталина!»

Это был прямой вызов: «…Официальный и абсолютно непреложный идеологический канон был начисто устранен из поэмы!» – написал недавно известный историк Е. Плимак. И добавил: «За два года пребывания на передовой я вообще не слышал

Твардовский и здесь не мог отступить от правды, не подтвердить —

…Что в бою – на то он бой

– Лишних слов не надо;

Что вступают там в права

И бывают кстати

Больше прочих те слова,

Что не для печати…

…Уже в «Теркине» – то есть в «сталинское» время – началась та словесная работа, которую Твардовский повел первым. Это было пародирование советских слов.

…Я ж, как более ,

Был там как бы политрук.

Я одну политбеседу

Повторял:

– Не унывай.

Так как советский язык политбесед политруков был в те годы у любого читателя на слуху – на фоне живых речений Теркина очевидной становилась его мертвечина.

Можно смело сказать, что под пером поэта оживал, приобретал права, легализовывался загнанный в угол сугубо частной жизни живой русский язык.

2

Твардовский, как мог, подбадривал своим стихом отвоевывающих свою землю солдат. Когда же они освободили свою и вступили на землю чужую, когда замаячил конец страшной войны – он счел возможным заговорить в полный голос о том горе, которая она принесла. Так появилась в «Василии Теркине» глава «Про солдата-сироту».

На земле всего дороже,

Коль имеешь про запас

То окно, куда ты сможешь

Постучаться в некий час.

…………………………………

А у нашего солдата,

– Хоть сейчас войне отбой,

Ни окошка нет, ни хаты,

Ни хозяйки, хоть женатый,

Ни сынка, а был, ребята,

– Рисовал дома с трубой…

А узнал солдат о своем огромном несчастье ненароком – когда наша армия, развернувшись, двигалась наконец на запад, освобождая область за областью, после долгой, длившейся два-три года, оккупации, когда никаких известий о семье бойцы, как правило, не имели. Как не имел их, видимо, и сам Твардовский, у которого на Смоленщине под немцем остались родители, братья, сестры…

И вот солдат просит на привале разрешения отлучиться:

…Дескать, случай дорогой,

Мол, поскольку местный житель —

До двора – подать рукой.

И вот идет по местам, знакомым ему «до куста», —

Но глядит – не та дорога,

Местность будто бы не та.

Вот и взгорье, вот и речка,

Глушь, бурьян солдату в рост,

Да на столбике дощечка,

Мол, деревня Красный Мост.

И уцелевшие жители сообщают ему, что семьи его уже нет на свете.

У дощечки на развилке,

Сняв пилотку, наш солдат

Постоял, как на могилке,

И пора ему назад.

Поэт не берется гадать, что творилось у него в душе.

Но, бездомный и безродный,

Воротившись в батальон

Ел солдат свой суп холодный

После всех, и плакал он.

На краю сухой канавы,

С горькой, детской дрожью рта,

Плакал, сидя с ложкой в правой,

С хлебом в левой, – сирота.

3

Предполагают, что именно под воздействием этой главы «Теркина», напечатанной в конце января 1945 года в «Красноармейской правде», Михаил Исаковский – любимый и высоко чтимый земляк и старший (старше на десятилетие) товарищ Твардовского – написал в том же 1945 году, бесспорно, лучшее свое стихотворение:

Враги сожгли родную хату,

Сгубили всю его семью.

Куда ж теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою?

Он идет – и находит

…в широком поле

Травой заросший бугорок.

Стоит солдат – и словно комья

Застряли в горле у него.

Сказал солдат: «Встречай, Прасковья,

Героя – мужа своего…»

………………………………

Никто солдату не ответил,

Никто его не повстречал,

И только теплый летний ветер

Траву могильную качал.

…………………………

«…Сойдутся вновь друзья-подружки,

Но не сойтись вовеки нам…»

И пил солдат из медной кружки

Вино с печалью пополам.

Эти стихи сразу же стали песней – музыку написал М. Блантер. Но петь ее – и по радио, и в концертах – запретили после первого же исполнения. Ее пели только фронтовики-инвалиды в подмосковных электричках, собирая милостыню.

Запрет длился полтора десятилетия – пока, вспоминает Е. Евтушенко, в 1960 году песню не отважился исполнить во Дворце спорта в Лужниках Марк Бернес. «Прежде чем запеть, он глуховатым голосом прочел, как прозу, вступление: „Враги сожгли родную хату. Сгубили всю его семью“.

Четырнадцатитысячный зал встал после этих строк и стоя дослушал песню до конца. Ее запрещали еще не раз, ссылаясь на якобы возмущенное мнение ветеранов. Но в 1965 году герой Сталинграда маршал В. И. Чуйков попросил Бернеса ее исполнить на „Голубом огоньке“, прикрыв песню своим прославленным именем».

После этого она «стала народным лирическим реквиемом».

Читайте также:  Короткие басни крылова, которые легко учатся: читать маленькие, небольшие басни ивана крылова

4

А Твардовский вслед за главой «Про солдата-сироту» печатает в марте 1945 года в той же «Красноармейской правде» новую главу – «По дороге на Берлин».

Она открывается потрясающим для советской подцензурной печати, нигде более в поэзии советских лет не встречающимся описанием. Автор поэмы передает движение наступающей, с боями вступившей наконец в Германию армии поразительными по поэтической силе строками – с жесткими реалиями времени:

По дороге на Берлин

Вьется серый пух перин.

Провода угасших линий,

Ветки вымокшие лип

Пух перин повил, как иней,

По бортам машин налип.

И колеса пушек, кухонь

Грязь и снег мешают с пухом.

И ложится на шинель

С пухом мокрая метель…

Любой фронтовик, дошедший до Германии, с ходу узнавал эту причудливую для непосвященных деталь чужеземного ландшафта поверженной страны… А именно им в первую очередь адресовал свою поэму Твардовский – еще воюющим солдатам, которые шли теперь по бетонным, не пружинящим, как наш асфальт, под сапогом пехотинца, а отбивающим ему подошвы ног дорогам Германии… (Мне в детстве отец рассказывал об этой разнице в дорожном покрытии, чувствительной для ног, если в день идти по сорок километров.)

Поэт хотел, чтобы солдаты увидели – он пишет правду.

Так что это за пух?

И здесь прибегну к рассказу своего отца об этом пухе:

– Когда перешли границу, вошли в Польшу – бойцы были на пределе, хотели все крушить: многие уже знали о гибели близких, о сожженных домах… Командиры уговаривали: «Держитесь, ребята – подождите до Германии!..

» Вошли – все дома пустые… Мирное население в страхе бежало: знали уже, что делала в России их армия… И солдаты не знали, как найти выход ярости, – били стекла, зеркала, хрусталь, сервизы… Вспарывали штыками во всех пустых домах перины… Мы шли по дорогам к Берлину – повсюду летел пух…

Об этом не писали в газетах – ведь советские солдаты должны были вести себя по-другому. Но для Твардовского важней всего была тяжелая правда войны.

5

И еще раз вернемся к стихотворению Исаковского – к его концовке.

Он пил – солдат, слуга народа,

И с болью в сердце говорил:

«Я шел к тебе четыре года,

Я три державы покорил…»

Хмелел солдат, слеза катилась,

Слеза несбывшихся надежд.

И на груди его светилась

Медаль за город Будапешт.

Медаль «За взятие Будапешта» была последней из тогдашних наград – ее учредили уже после Победы, в июне 1945 года, для тех, кто брал Будапешт зимой 1944/45 года.

…Мне всегда мерещится в этих щемящих строках о несбывшихся надеждах (и это, конечно, не только надежда увидеть семью), о несоответствии покорения трех держав – тому, что ожидало солдата дома (не только несчастье в семье, но и советские лагеря для тех, кто побывал в немецких, и нищета, и бесправие) какое-то предвестие моего любимого стихотворения Бродского «На смерть Жукова» – главного полководца Великой Отечественной войны, в армии которого воевал мой отец.

Оно написано в 1974 году в вынужденной эмиграции – в Америке:

Вижу колонны замерших внуков,

гроб на лафете, лошади круп.

Ветер сюда не доносит мне звуков

русских военных плачущих труб.

Вижу в регалии убранный труп:

в смерть уезжает пламенный Жуков.

Воин, пред коим многие пали

стены, хоть меч был вражьих тупей,

блеском маневра о Ганнибале

напоминавший средь волжских степей.

Кончивший дни свои глухо, в опале

как Велизарий или Помпей.

И вот строфа, предшественником которой считаю я две последние строфы стихотворения Исаковского. Просто Исаковский не имел возможности выразить (а отчасти – и додумать, потому что скована была сама мысль поэтов, числивших себя советскими) то, что с такой свободой и с такой горечью выразил Иосиф Бродский; мы позволим себе выделить эти строки курсивом:

К правому делу Жуков десницы

больше уже не приложит в бою.

Спи! У истории русской страницы

хватит для тех, кто в пехотном строю

Оглавление
← ЧУДЕСНОЕ ВОКРУГ НАС
→ ПОЭЗИЯ И ЖИЗНЬ АЛЕКСАНДРА ТВАРДОВСКОГО

Источник: http://mirror6.ru.indbooks.in/?p=237159

Стихи про войну Исаковского Михаила читать на сайте ProStih.ru

Я весь свой век жила в родном селе,Жила, как все,— работала, дышала,Хлеба растила на своей земле

И никому на свете не мешала.

И жить бы мне спокойно много лет,—Женить бы сына, пестовать внучонка…Да вот поди ж нашелся людоед —

Пропала наша тихая сторонка!

Хлебнули люди горя через край,Такого горя, что не сыщешь слова.Чуть что не так — ложись и помирай:

Всё у врагов для этого готово;

Чуть что не так — петля да пулемет,Тебе конец, а им одна потеха…Притих народ. Задумался народ.

Ни разговоров не слыхать, ни смеха.

Сидим, бывало,— словно пни торчим…Что говорить? У всех лихая чаша.Посмотрим друг на друга, помолчим,

Слезу смахнем — и вся беседа наша.

Замучил, гад. Замордовал, загрыз…И мой порог беда не миновала.Забрали всё. Одних мышей да крыс

Забыли взять. И всё им было мало!

Пришли опять. Опять прикладом в дверь,—Встречай, старуха, свору их собачью…«Какую ж это, думаю, теперь

Придумал Гитлер для меня задачу?»

А он придумал: «Убирайся вон!Не то,— грозят,— раздавим, словно муху…»«Какой же это,— говорю,— закон —

На улицу выбрасывать старуху?

Куда ж идти? Я тут весь век живу…»Обидно мне, а им того и надо:Не сдохнешь, мол, и со скотом в хлеву,

Ступай туда,— свинья, мол, будет рада.

«Что ж,— говорю,— уж лучше бы свинья,—Она бы так над старой не глумилась.Да нет ее. И виновата ль я,

Что всех свиней сожрала ваша милость?»

Озлился, пес,— и ну стегать хлыстом!Избил меня и, в чем была, отправилИз хаты вон… Спасибо и на том,

Что душу в теле все-таки оставил.

Пришла в сарай, уселась на бревно.Сижу, молчу — раздета и разута.Подходит ночь. Становится темно.

И нет старухе на земле приюта.

Сижу, молчу. А в хате той поройЗакрыли ставни, чтоб не видно было,А в хате — слышу — пир идет горой,—

Стучит, грючит, гуляет вражья сила.

«Нет, думаю, куда-нибудь уйду,Не дам глумиться над собой злодею!Пока тепло, авось не пропаду,

А может быть, и дальше уцелею…»

И долог путь, а сборы коротки:Багаж в карман, а за плечо — хворобу.Не напороться б только на штыки,

Убраться подобру да поздорову.

Но, знать, в ту ночь счастливая звездаВзошла и над моею головою:Затихли фрицы — спит моя беда,

Храпят, гадюки, в хате с перепою.

Пора идти. А я и не могу,—Целую стены, словно помешалась…«Ужели ж всё пожертвовать врагу,

Что тяжкими трудами доставалось?

Ужели ж, старой, одинокой, мнеТеперь навек с родным углом проститься,Где знаю, помню каждый сук в стене

И как скрипит какая половица?

Читайте также:  Боб кауфман стихи: читать все стихотворения, поэмы поэта боб кауфман - поэзия

Ужели ж лиходею моемуСиротская слеза не отольется?Уж если так, то лучше никому

Пускай добро мое не достается!

Уж если случай к этому привел,Так будь что будет — лучше или хуже!»И я дубовый разыскала кол

И крепко дверь притиснула снаружи.

А дальше, что же, дальше — спички в ход,—Пошел огонь плести свои плетенки!А я — через калитку в огород,

В поля, в луга, на кладбище, в потемки.

Погоревать к покойнику пришла,Стою перед оградою сосновой:— Прости, старик, что дом не сберегла,

Что сына обездолила родного.

Придет с войны, а тут — ни дать ни взять,В какую дверь стучаться — неизвестно…Прости, сынок! Но не могла я стать

У извергов скотиной бессловесной.

Прости, сынок! Забудь отцовский дом,Родная мать его не пощадила —На всё пошла, но праведным судом

Злодеев на погибель осудила.

Жестокую придумала я месть —Живьем сожгла, огнем сжила со света!Но если только бог на небе есть —

Он все грехи отпустит мне за это.

Пусть я стара, и пусть мой волос сед,—Уж раз война, так всем идти войною…Тут подошел откуда-то сосед

С ружьем в руках, с котомкой за спиною.

Он осторожно посмотрел кругом,Подумал молча, постоял немного,«Ну, что ж,— сказал,— Антоновна, идем!

Видать, у нас теперь одна дорога…»

И мы пошли. Сосед мой впереди,А я за ним заковыляла сзади.И вот, смотри, полгода уж поди

Живу в лесу у партизан в отряде.

Варю обед, стираю им белье,Чиню одёжу — не сижу без дела.А то бывает, что беру ружье,—

И эту штуку одолеть сумела.

Не будь я здесь — валяться б мне во рву,А уж теперь, коль вырвалась из плена,Своих врагов и впрямь переживу,—

Уж это так. Уж это непременно.

Источник: https://prostih.ru/isakovskiy/tema/voyna

Стихи Исаковского

Я весь свой век жила в родном селе, Жила, как все, — работала, дышала, Хлеба растила на своей земле

И никому на свете не мешала.

И жить бы мне спокойно много лет, — Женить бы сына, пестовать внучонка… Да вот поди ж нашёлся людоед —

Пропала наша тихая сторонка!

Хлебнули люди горя через край, Такого горя, что не сыщешь слова. Чуть что не так — ложись и помирай:

Всё у врагов для этого готово;

Чуть что не так — петля да пулемёт, Тебе конец, а им одна потеха… Притих народ. Задумался народ.

Ни разговоров не слыхать, ни смеха.

Сидим, бывало, — словно пни торчим… Что говорить? У всех лихая чаша. Посмотрим друг на друга, помолчим,

Слезу смахнём — и вся беседа наша.

Замучил, гад. Замордовал, загрыз… И мой порог беда не миновала. Забрали всё. Одних мышей да крыс

Забыли взять. И всё им было мало!

Пришли опять. Опять прикладом в дверь, — Встречай, старуха, свору их собачью… «Какую ж это, думаю, теперь

Придумал Гитлер для меня задачу?»

А он придумал: «Убирайся вон! Не то, — грозят, — раздавим, словно муху…» «Какой же это, — говорю, — закон —

На улицу выбрасывать старуху?

Куда ж идти? Я тут весь век живу…» Обидно мне, а им того и надо: Не сдохнешь, мол, и со скотом в хлеву,

Ступай туда,— свинья, мол, будет рада.

«Что ж, — говорю, — уж лучше бы свинья, — Она бы так над старой не глумилась. Да нет её. И виновата ль я,

Что всех свиней сожрала ваша милость?»

Озлился пёс, — и ну стегать хлыстом! Избил меня и, в чём была, отправил Из хаты вон… Спасибо и на том,

Что душу в теле всё-таки оставил.

Пришла в сарай, уселась на бревно. Сижу, молчу — раздета и разута. Подходит ночь. Становится темно.

И нет старухе на земле приюта.

Сижу, молчу. А в хате той порой Закрыли ставни, чтоб не видно было, А в хате — слышу — пир идёт горой, —

Стучит, грючит, гуляет вражья сила.

«Нет, думаю, куда-нибудь уйду, Не дам глумиться над собой злодею! Пока тепло, авось не пропаду,

А может быть, и дальше уцелею…»

И долог путь, а сборы коротки: Багаж в карман, а за плечо — хворобу. Не напороться б только на штыки,

Убраться подобру да поздорову.

Но, знать, в ту ночь счастливая звезда Взошла и над моею головою: Затихли фрицы — спит моя беда,

Храпят, гадюки, в хате с перепою.

Пора идти. А я и не могу, — Целую стены, словно помешалась… «Ужели ж всё пожертвовать врагу,

Что тяжкими трудами доставалось?

Ужели ж, старой, одинокой, мне Теперь навек с родным углом проститься, Где знаю, помню каждый сук в стене

И как скрипит какая половица?

Ужели ж лиходею моему Сиротская слеза не отольётся? Уж если так, то лучше никому

Пускай добро моё не достаётся!

Уж если случай к этому привёл, Так будь что будет — лучше или хуже!» И я дубовый разыскала кол

И крепко дверь притиснула снаружи.

А дальше, что же, дальше — спички в ход, — Пошёл огонь плести свои плетёнки! А я — через калитку в огород,

В поля, в луга, на кладбище, в потёмки.

Погоревать к покойнику пришла, Стою перед оградою сосновой: — Прости, старик, что дом не сберегла,

Что сына обездолила родного.

Придёт с войны, а тут — ни дать ни взять, В какую дверь стучаться — неизвестно… Прости, сынок! Но не могла я стать

У извергов скотиной бессловесной.

Прости, сынок! Забудь отцовский дом, Родная мать его не пощадила — На всё пошла, но праведным судом

Злодеев на погибель осудила.

Жестокую придумала я месть — Живьём сожгла, огнём сжила со света! Но если только бог на небе есть —

Он все грехи отпустит мне за это.

Пусть я стара, и пусть мой волос сед, — Уж раз война, так всем идти войною… Тут подошёл откуда-то сосед

С ружьём в руках, с котомкой за спиною.

Он осторожно посмотрел кругом, Подумал молча, постоял немного, «Ну, что ж, — сказал, — Антоновна, идём!

Видать, у нас теперь одна дорога…»

И мы пошли. Сосед мой впереди, А я за ним заковыляла сзади. И вот, смотри, полгода уж поди

Живу в лесу у партизан в отряде.

Варю обед, стираю им бельё, Чиню одёжу — не сижу без дела. А то бывает, что беру ружьё, —

И эту штуку одолеть сумела.

Не будь я здесь — валяться б мне во рву, А уж теперь, коль вырвалась из плена, Своих врагов и впрямь переживу, —

Уж это так. Уж это непременно.

Источник: http://philosofiya.ru/verses_isakovskiy.html

Стихи о войне

Ты вернёшься
Юлия Друнина

Машенька, связистка, умирала На руках беспомощных моих. А в окопе пахло снегом талым, И налет артиллерийский стих. Из санроты не было повозки,

Читайте также:  Стихи про ветер для детей и взрослых: красивые стихотворения о ветре классиков

Чью-то мать наш фельдшер величал.

…О, погон измятые полоски На худых девчоночьих плечах! И лицо — родное, восковое,

Под чалмой намокшего бинта!..

Прошипел снаряд над головою,
Черный столб взметнулся у куста…

Девочка в шинели уходила От войны, от жизни, от меня. Снова рыть в безмолвии могилу,

Комьями замерзшими звеня…

Подожди меня немного, Маша!
Мне ведь тоже уцелеть навряд…

Поклялась тогда я дружбой нашей: Если только возвращусь назад, Если это совершится чудо, То до смерти, до последних дней, Стану я всегда, везде и всюду Болью строк напоминать о ней — Девочке, что тихо умирала

На руках беспомощных моих.

И запахнет фронтом — снегом талым,
Кровью и пожарами мой стих.

Только мы — однополчане павших, Их, безмолвных, воскресить вольны. Я не дам тебе исчезнуть, Маша, — Песней

возвратишься ты с войны!

Бинты
Юлия Друнина

Глаза бойца слезами налиты, Лежит он, напружиненный и белый, А я должна приросшие бинты С него сорвать одним движеньем смелым. Одним движеньем — так учили нас.

Одним движеньем — только в этом жалость… Но встретившись со взглядом страшных глаз, Я на движенье это не решалась. На бинт я щедро перекись лила, Стараясь отмочить его без боли.

А фельдшерица становилась зла И повторяла: «Горе мне с тобою! Так с каждым церемониться — беда. Да и ему лишь прибавляешь муки». Но раненые метили всегда

Попасть в мои медлительные руки.

Не надо рвать приросшие бинты, Когда их можно снять почти без боли. Я это поняла, поймешь и ты… Как жалко, что науке доброты

Нельзя по книжкам научиться в школе!


Враги сожгли родную хату

Михаил Исаковский

Враги сожгли родную хату Сгубили всю его семью Куда ж теперь идти солдату Кому нести печаль свою Пошел солдат в глубоком горе На перекресток двух дорог Нашел солдат в широком поле Травой заросший бугорок Стоит солдат и словно комья Застряли в горле у него Сказал солдат Встречай Прасковья Героя мужа своего Готовь для гостя угощенье Накрой в избе широкий стол Свой день свой праздник возвращенья К тебе я праздновать пришел Никто солдату не ответил Никто его не повстречал И только теплый летний вечер Траву могильную качал Вздохнул солдат ремень поправил Раскрыл мешок походный свой Бутылку горькую поставил На серый камень гробовой Не осуждай меня Прасковья Что я пришел к тебе такой Хотел я выпить за здоровье А должен пить за упокой Сойдутся вновь друзья подружки Но не сойтись вовеки нам И пил солдат из медной кружки Вино с печалью пополам Он пил солдат слуга народа И с болью в сердце говорил Я шел к тебе четыре года Я три державы покорил Хмелел солдат слеза катилась Слеза несбывшихся надежд И на груди его светилась Медаль за город Будапешт

Медаль за город Будапешт

Я убит подо Ржевом
А.Т. Твардовский

Я убит подо Ржевом, В безыменном болоте, В пятой роте, на левом, При жестоком налете. Я не слышал разрыва, Я не видел той вспышки,— Точно в пропасть с обрыва — И ни дна ни покрышки.

И во всем этом мире, До конца его дней, Ни петлички, ни лычки С гимнастерки моей.

Я — где корни слепые Ищут корма во тьме; Я — где с облачком пыли Ходит рожь на холме; Я — где крик петушиный На заре по росе; Я — где ваши машины Воздух рвут на шоссе; Где травинку к травинке Речка травы прядет, — Там, куда на поминки

Даже мать не придет…

Сороковые
Д.Самойлова

Сороковые, роковые, Военные и фронтовые, Где извещенья похоронные И перестуки эшелонные. Гудят накатанные рельсы. Просторно. Холодно. Высоко.

И погорельцы, погорельцы Кочуют с запада к востоку… А это я на полустанке В своей замурзанной ушанке, Где звездочка не уставная, А вырезанная из банки. Да, это я на белом свете, Худой, веселый и задорный.

И у меня табак в кисете, И у меня мундштук наборный. Сороковые, роковые, Свинцовые, пороховые. Война гуляет по России,

А мы такие молодые!

Ты должна!!!

Юлия Друнина

Побледнев, стиснув зубы до хруста, от родного окопа одна ты должна оторваться, и бруствер проскочить под обстрелом должна. ты должна. хоть вернешься едва ли, хоть «не смей!» повторяет комбат. даже танки (они же из стали!) в трех шагах от окопа горят. ты должна. ведь нельзя притворяться перед собой, что не слышишь в ночи, как почти безнадежно «сестрица!» кто-то там,

под обстрелом, кричит…

Я еще, ребята, не жила…

Юлия Друнина

На носилках, около сарая, на краю отбитого села, санитарка шепчет, умирая:

— я еще, ребята, не жила…

и бойцы вокруг нее толпятся и не могут ей в глаза смотреть: восемнадцать — это восемнадцать,

но ко всем неумолима смерть…

через много лет в глазах любимой, что в его глаза устремлены, отблеск зарев, колыханье дыма

вдруг увидит ветеран войны.

вздрогнет он и отойдет к окошку, закурить пытаясь на ходу. подожди его, жена, немножко —

в сорок первом он сейчас году.

там, где возле черного сарая, на краю отбитого села, девочка лепечет, умирая:

— я еще, ребята, не жила…

Ты пишешь письмо мне

Иосиф Уткин

На улице полночь. свет догорает. высокие звезды видны. ты пишешь письмо мне, моя дорогая,

в пылающий адрес войны.

как долго ты пишешь его, дорогая, окончишь и примешься вновь. зато я уверен: к переднему краю

прорвется такая любовь!

…давно мы из дома.огни наших комнат за дымом войны не видны. но тот, кого любят, но тот, кого помнят,

как дома — и в дыме войны!

теплее на фронте от ласковых писем. читая, за каждой строкой любимую видишь и родину слышишь,

как голос за тонкой стеной…

мы скоро вернемся. я знаю. я верю. и время такое придет: останутся грусть и разлука за дверью

и в дом только радость войдет.

и как-нибудь вечером вместе с тобою, к плечу прижимаясь плечом, мы сядем и письма, как летопись боя,

как хронику чувств, перечтем.

Солдату Второй Мировой

Надя Данилова

Ты извини меня, солдат, Что не могу сказать ни слова, Что слезы в горле снова, снова, Что я молчу, смотря в глаза.

Повестка: «Сын погиб на фронте»… Он воевал, он был солдат, Он столько верст прошел в пехоте, Он так хотел прийти назад! Мечтал сказать: «Откройте двери! Вот я: ваш внук, ваш сын, ваш брат! Он так в Победу нашу верил, Он никогда не прятал взгляд! И до сих пор душе обидно, Что не пришел солдат домой. Над безымянною могилой Горит негаснущий огонь… Промчались годы горевые, Но мать к порогу выйдет вновь: Нет ничего сильнее в мире,

Чем материнская любовь.

Источник: http://stranakids.ru/stihi-o-voine1/

Ссылка на основную публикацию