Гораций – славный внук, меценат, праотцев царственных: читать стих, текст стихотворения поэта классика

Рефераты, дипломные, курсовые работы – бесплатно: Библиофонд!

Реферат по античной литературе о Горации.

Оды Горация: темы, идеи и образы.

Один из величайших представителей римской поэзии Квинт Гораций Флакк жил и твочрествовал в весьма тяжелое для себя и своей родины время.

Мало того, что сам Гораций был сыном вольноотпущенника, отчего ему жилось несладко, так еще и военно-политические неурядицы в стране оставили неизгладимый след в творчестве этого поэта. Отец Горация дал сыну великолепное образование.

Но начавшаяся после убийства Цезаря гражданская война отвлекла Горация от философских учений. В Афины пришел Брут, собиравший сторонников республиканского строя для борьбы со сторонниками Цезаря. Гораций был завербован в армию Брута, получив должность военного трибуна, то есть командира легиона.

В 42 году, в битве при Филиппах войско Бруто было рассеяно и обращено в бегство. Гораций сам бежал, о чем потом не без стыда вспоминал в одном из своих стихотворений. После поражения он не стал продожать участвовать в борьбе.

Положение вынудило его стать перебежчиком, перейти на сторону Октавиана Августа, первого римского императора. Гораций стал близким другом Меценатом – руководителя “идеологической политики”, получил маленькое имение и с тех пор до конца прославлял мир и счастье римского государства под благодетельным правлением Августа.

Гораций посвятил не одну оду императору Августу. Темы од, посвященных Августу, колебались от простых восхвалений справедливых законов Октавиана до чуть ли не обожествления самого великого первого императора. Например, предметом особой заботы Августа стала римская семья. В 18 г.

до н. э. он начал широкую программу форм в области семьи и брака: сюда входили законы о наказаниях за нарушение супружеской верности, установления ряда привилегий для многодетных семей и т. д.

Чтобы поддержать законопроекты любимого императора в шестой оде Гораций восклицает:

В грехом обильный век оскверняются

Сначала семьи, браки, рождения:

Таков источник наших бедствий

В нашей отчизне, во всем народе…

А вот главную мысль другой оды, оды 1, 12, выраженную в заключительной строфе, можно сформулировать так: “Юпитер на небе, Август на земле”. А вот еще один, по мнению исследоватлей творчества поэта, не слишком удавшийся панегирик — ода III, 25.

Поэт восклицает: “Я буду воспевать то, что еще никем не воспето!”. Конечно, речь идет опять об Августе. Небольшая, в 20 строк ода декларативна, лишена глубоких мыслей и впечатляющих образов.

Некоторые исследователи склонны полагать, что идеи гражданской лирики поэта в большей степени порождены общей политической атмосферой, чем идущим из глубин: души вдохновением.

Гораций в ярких образах рисует расцвет земледелия торговли, мореплавания, наступивший в “век Августа”:

Безопасно бредет ныне по пашне вол,

Сев Церера хранит в Изобилие,

Корабли по морям смело проносятся,

Нету пятен на честности…

Поэт пел Августа долго и регулярно. Оды в честь импертаора и его семьи характерны и для последнего лирического сборника Горация. Вместо гимна государству и прославления его традиционных устоев, которое звучит в “римских одах” первого сборника, мы находим здесь панегирик земным богам, императору и его пасынкам (Тиберию и Друзу). Подлинным апофеозом Августа может быть названа 15-я ода:

…. В твой век, о Цезарь,

Тучнеют нивы, солнцем согретые,

Знамена дремлют в храме Юпитера…

… Ты обуздать сумел

Рукой железной зло своеволия.

Изгнав навеки преступленья,

Ты возвратил нам былую доблесть…

Насколько свидетельствуют сочинения самого Горация и его биография, написанная Светонием, превращение поэта в официального певца империи было длительным и непростым.

Давление со стороны властей и самого Августа, несомненно, имело место и не могло не сыграть своей роли.

Совершенно невозможно поверить в искренность поэта, когда речь идет об обожествлении Августа, который почитался как новоявленный Меркурий (или Аполлон), а супруга его Ливия — как богиня Церера. Жаль, что талант величайшего поэта был использован в таких целях.

Гораций писал и самой Империи. Но если сравнить оды, проникнутые патриотическими мотивами, глубокой и искренней озабоченностью судьбами Рима, с официальными, где поэт возносит хвалу Августу и членам его семьи, то можно заметить, что эстетическая ценность тех и других далеко не равнозначна.

В стихах, прославляющих Августа, – наивная вера в сверхъестественное происхождение императора, литературные штампы эллинистической поэзии, лесть и идолопоклонство. Римские же оды отличаются особой приподнятостью тона и продиктованы чувством, идущим из самой глубины души поэта: они несут в себе поэтический заряд большой покоряющей силы.

Многие строки этих од стали крылатыми выражениями. Нельзя не восхищаться могучими образами, заключенными в этих гармонически строфах, где каждое слово, каждая фраза обладает особой емкостью и полнотой звучания. Вот, к примеру, ода 3, 6, где Гораций пишет о современом ему поколении римских раждан.

Воины, сразившие царя Пирра, Антиоха, Ганнибала, были воспитаны не так, как нынешнее поколение:

То были дети воинов-пахарей,

В полях ворочать глыбы привыкшие

Киркой сабинской, и по слову

Матери строгой таскать из леса Вязанки дров…

Конец оды, однако, пессимистичен: Гораций жалуется, что грядущее не предвещает Риму ничего доброго, от поколения к поколению граждане Рима все больше вырождаются.

Не одну оду Гораций посвятил и своему другу и покровителю Меценату. Два поэта, Вергилий и Варий, отрекомендовали Гопрация Меценату, и тот сделал его своим приближенным.

Я, бедный отпрыск бедных родителей,

В дом Мецената дружески принятый…

Первая ода первой книги – посвящение Меценату. Ему же посвящен весь сборник. “Славному внуку, Меценату, праотцев царственных…” Гораций уделил огромное внимание в своем творчестве. В одной из од Гораций даже обещает не пережить Мецената, и, действительно, умер через два месяца после кончины своего благодетеля.

После битвы при Филиппах, разчаровавшись в политической деятельности, Гораций перешел на позиции распространенной в то время эпикурейской доктрины с ее девизом “живи незаметно”.

Эпикурсйцы учили, что высшее благо – наслаждение, а цель человеческой жизни – достичь “бестревожности”, то есть защитить свое душевное наслаждение от нсех внешних помех.

Человеку не дано знать, что несет с собой грядущее, и потому он должен полагаться только на сегодняшний день, наслаждаясь кратким мгновением, учил Эпикур. Отчетливо и выразительно прозвучит тот же принцип в оде Горация III, 29:

Лишь тот живет хозяином сам себе

И жизни рад, кто может, сказать при всех:

“Сей день я прожил…”.

Разумеется, нигде эпикурейские взгляды Горация не выступают так явно, как в одах философских. Вот одна ода из них, в которой, по выражению итальянского исследователя Э. Касторины, “заключен весь Гораций”.

Левкоиоя, оставь:

знать не дано,

рано ли, поздно ли

Смерть нам боги пошлют,

мне и тебе,

и в вавилонские

Числа ты не вникай!

Лучше терпи,

что принесет нам день

Много ль Зевс положил

зим нам прожить,

или последнюю –

Ту, что ныне дробит

глыбами скал

волны тирренские,

Будь разумна! Цеди

в кубок вино,

светлой минутою

Нить надежд обрывай.

Речь сократи –

время ревнивое

Мчится… Пользуйся днем,

меньше всего

веря в гредущее.

Идеями эпикурейской этики прониктнута и ода III, 1, открывающая цикл “римских од”. Прославляя абсолютую власть Юпитера, поэт подчеркивает, что хотя блага на земле распределны неравномерно, смерть уравнивает всех.

Тому, над чьей нечестивой шеей навис обнаженный меч, не доставят наслаждения сицилийские пиршества, а пение птиц или игра кифары не навеют сна.

Зато легок покой поселянина: тому, чьи желания простираются лишь на необходимое, не доставят волнений ни бурное море, ни осенняя непогода:

Зачем на зависть людям высокие

Покои мне и двери роскошные?

Зачем менять мне дол сабинский

На истомляющее богатство?

Для Горации, как для приверженца эпикурейского учения, вечно обновляющаяся, прекрасная в своей загадочности и бесконечном разнообразии природа всегда служит неисчерпаемым источником мудрости, душевного равновесия и покоя.

Все преходяще: зима сменяется весной, знойное лето—дождливой и холодной осенью.

Приход весны наполняет радостью сердце поэта, и он находит звучные, чистые и ясные тона в своей поэтической палитре, рисуя чарующие своей живой прелестью картины:

С гор сбежали снега, зеленеют луга муравою,

Листьями кроется лес:

В новом наряде земля, и рекам снова просторно

Воды струить в берегах;

Грация с сестрами вновь среди нимф начинает, нагая,

Легкий водить хоровод…

Впрочем, последовательным эпикурейцем Гораций никогда не был и не раз, по-видимому, пересматривал свои взгляды. Об этом, в частности, свидетельствует ода, особенно привлекавшая к себе исследователей:

Богов поклонник редкий и ветреный,

Учений ложных долгий приверженец,

От заблуждений вспять направить

Ныне я утлый свой челн стараюсь…

Как говорят исследователи, Гораций остается верным эпикурейскому учению, но возвращается к нему через отклонения, чуждые теоретикам доктрины… В послании к Меценату прозвучит характерное признание:

Спросить, пожалуй, кто мной руководит и школы какой я?

Я никому не давал присяги на верность ученью:

То я, отдавшись делам, служу гражданскому благу —

Доблести истинный страж, ее непреклонный приспешник;

То незаметно опять к наставленьям скачусь Аристиппа —

Вещи себе подчинить, а не им подчиняться стараюсь…

Конечно, опытному взгляду легко заметить, что молодой Гораций в “Сатирах” ближе держится эпикурейских положений, а пожилой Гораций в “Посланиях” – стоических. Стоики учили, что высшее благо – добродетель, а цель человеческой жизни – достичь “бесстрастия”, то есть защитить ясность своей души от всех смущающих ее страстей – внутренних помех добродетели.

Гораций подобно тому, как он некогда перебежал на сторону императора Августа, жалея свои республиканские заветы, так и здесь, переметнулся к стоикам, не забывая учения Эпикура. Частное и общественное, эпикурейское и стоическое начала уживаются иногда даже в одном стихотворении Горация.

В самом деле, и у стоиков и у эпикурейцев он подмечает и берег только то, что ему ближе всего: культ душевного покоя, равновесия, независимости. В этом выводе обе школы сходятся, и полому Гораций свободно черпает свои рассуждения и доводы из арсеналов обеих. Если же эти школы в чем-то расходятся, Горацию до этого дела нет. А на упреки в эклектизме, он ответит словами послания 1, 1:

Я никому не давал присяги на верность ученью…

Читайте также:  Короткие стихи про животных: детские маленькие стихотворения для детей

Религия и неразрывно связанная с ней мифология составляют в искусстве Горация зачастую лишь элемент поэтической формы. Прекрасная, проникнутая глубоким чувством единства с природой молитва Фавну (Ода III, 18), покровителю стад и поклоннику пугливых нимф, прославляет сельский праздник.

Козленок, закланный для пира, полные чаши вина, благовонный дым курений, поднимающийся с древнего алтаря,— все это детали дорогой сердцу поэта мирной сельской жизни, и Фавн является лишь ее символом. Пел Гораций и вино, и любовь. Гораций говорит о себе: “Я пою о пирах и прелестницах”.

Поэт не принадлежал к числу людей с аскетическим складом характера, его неудержимо притягивали радости земной жизни. Поэтому Гораций не забывает отдать должное Вакху, дарующему забвение от печалей.

Когда Квинктилий Вар приобрел виллу вблизи дома Горация в Тибуре, поэт, имеющий уже опыт в сельском хозяйстве, советует ему посадить виноградник и заняться виноделием:

Трудным делает Вакх

тем, кто не пьет,

жизненный путь: ельзя

Едких сердца тревог

прочь отогнать,

кроме вина, ничем.

В оде 1. 19 соединены эротические и вакхические мотивы. Поэт обращается к могучей богине любви. Перед нами римский вариант знаменитой оды Сапфо. Но если гречанка Сапфо, обращаясь к богине, пытается подчинить ее своей воле, то римлянин Гораций, напротив, готов немедленно повиноваться воле богини.

Любовь и вино составляют важный предмет его поэзии, в своей основе жизнелюбивой, несмотря на звучащие в ней пеcсимистические нотки. Заключая свой первый лирический сборник, поэт уподобит любовь …войне, заметив при этом, что сам он “воевал не без славы”.

Теперь он лиру, на которой воспевал любовь, и оружие страсти — факелы, освещавшие путь к дому возлюбленной, ломы, которыми он взламывал двери ее дома — посвящает Венере и вешает их на стену ее храма (Од. Ill, 26).

Традиции греческой эротической поэзии (в частности, произведения Алкея и Сапфо) оказали на Горация огромное влияние. Для греков, как и для родственных им по культуре римлян, на всем долгом пути их истории любовь к женщине редко становилась возвышенным чувством, любовью одногого к одной на всю жизнь.

Она сводится почти исключительно к естественному влечению полов. Духовная близость играет значительно меньшую роль. Любовь в одах Горация — естественное влечение полов. В отличие от жгучей страсти, пылающей в песнях его любимой поэтессы Сапфо, любовь у Горация—легкое, бездумное чувство, не оставляющее глубоких следов.

Любовь—лишь игра, цель которой— наслаждение. Только в одном стихотворении (Од. 1, 13) поэт говорит о том, что трижды счастливы те любовники, кого связывают неразрывные узы и чья любовь кончается вместе с жизнью.

Героини любовных од Горация – невсегда реальные девушки. Кто такая Инахия, цвековеченная в одном из эподов? Кто скрывается под именами Лалаги, Тинадриды, Хлои, Неэры? Такие имена обычно носили дамы полусвета, вольноотпущенницы, состоявшие на содержании или просто жрицы свободной любви.

У каждого имени есть свое значение: Гликера – сладкая, Лалага – болтунья, Хлоя – юная и т. д. Одна из героинь Миртала, прямо названа либертиной, вольноотпущенницей. А Неэра, похоже, содержанка публичного дома… Есть ода, посвященная жене Мецената, где она скрыта под псевданимом Ликимнии.

Муза повелевает поэту воспеть ее сладкое пение, прекрасные сверкающие глаза и верное любви сердце.Все богатства казны Ахеменидовой,

Аравийских дворцов, пашен Мигдонии

Неужели бы ты взял за единственный

Волос милой Ликимнии?

В миг, как шею она страстным лобзаниям

Отдает иль тебя, в шутку упорствуя,

Отстранит, чтобы ты сам поцелуй сорвал

Или чтобы самой сорвать?

Поэзия молодого Горация отличается ветренностью, некоторым легкомыслием, свободой и жаждой радостей жизни.

Но с годами исчезла юношеская пылкость, некогда приведшая поэта под знамена Брута, и на смену ей явились рассудительность умудренного жизненным опытом человека, стремление к умеренности и нравственной уравновешенности, заставлявшее избегать крайностей – то, что в классической оде “К Лицинию” названо “золотой серединой”:Выбрав золотой середины меру,

Мудрый избежит обветшалой кровли,

Избежит дворцов, что рождают в людях

Черную зависть…

Золотая середина — наконец-то произнесены эти слова, самые необходимые для понимания Горация. Золотая середина — это уже не только художественный прием, это жизненный принцип поэта. В одном из одических обращений к Меценату Гораций просит:

Если ж ты сопричтешь к лирным певцам меня,

Я до звезд вознесу гордую голову.

Гораций уверен, что его поэзия – “памятник, меди нетленнее”, и с бурным пафосом восклицает:

Нет, не весь я умру, лучшая часть меня

Избежит похорон. Буду я вновь и вновь

Восхваляем…

Список используемой литературы: Гораций. Оды, эподы, сатиры.И.М. Тронский “История античной литературы”.

А.Ф. Лосев, Г.А. Сонкина, А.А. Тахо-Годи, Н.А. Тимофеева, Н.М. Черемухина “Античная литература”.

П.Ф. Преображенский “В мире античных образов”.

М.Л. Гаспаров “Избранные статьи”

В.Б. Борухович “Квинт Гораций Флакк. Поэзия и время”.

Источник: https://www.BiblioFond.ru/view.aspx?id=54967

Славный внук, Меценат, праотцев царственных

Коммуникация, произведенная товарищем министра связи и массовых коммуникаций А. К. Волиным на научно-практической конференции журфака МГУ, привлекла общее внимание, ибо товарищ министра явился в ней, натурально, Мефистофелем.

Имеется в виду сцена из 1-й части трагедии, когда дух отрицанья, прикинувшись Фаустом, читает юному студенту курс введения в специальность. Читает с особенным цинизмом, а под конец и вовсе расходится.

«Ну, речь педантская порядком мне приелась: // Мне сатаной опять явиться захотелось».

Единственное различие в том, что у Гете студент почтительно внимает наставнику, тот снисходительно принимает его поклонение: «Суха, мой друг, теория везде, // А древо жизни пышно зеленеет!», — тогда как на журфаке МГУ студенты восприняли курс введения в специальность с меньшим пиететом, восклицая: «Прочь, порожденье грязи и огня!» Так исправляется наш век.

Наибольшее неприятие аудитории вызвало следующее место из выступления белодомовского Мефистофеля: «Журналист должен твердо помнить, что у него нет задачи сделать мир лучше, нести свет истинного учения, повести человечество правильной дорогой… Надо четко учить студентов тому, что, выйдя за стены этой аудитории, они пойдут работать “на дядю”. И дядя будет говорить им, что писать и что не писать. И как писать о тех или иных вещах. И дядя имеет на это право, потому что он им платит».

Немного лишь в других словах о том же говорил В. И. Ленин в статье «Партийная организация и партийная литература», А. К. Волин тут по нынешней плагиаторской моде обширно цитировал без ссылок и кавычек, но мы не ВАК и не Институт марксизма-ленинизма и обратим внимание на другое.

Будь все так, как описали Ленин и Волин, картина тоже была бы недостаточно приглядной, но везде люди живут и при отсутствии абсолютной свободы расширяют — в меру обстоятельств, сил и таланта — рамки несвободы. В одном с Ильичом не поспоришь: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя».

В старом романе Фейхтвангера «Успех», описывающем Баварию в начале 20-х гг. прошлого века, промышленный магнат фон Рейндль, на вопрос редактора принадлежащей ему газеты, правильно ли она написала, дает ответ: «Вы вольны писать все что угодно. Просто, если вы напишете не то, вас выгонят».

Вроде бы и не Ленин и даже не Волин, но как же по-ленински.

Беда в другом. Чтобы дядя говорил, что писать, чего не писать и как писать о тех или иных вещах, дядя как минимум должен это сам для себя понимать. А между тем с этим имеются большие проблемы. Бывает — и довольно часто — так, что деньги у дяди есть, но прочих качеств (в первую очередь умственных) нет, и как быть с таким дядей, самый цинический Мефистофель не объяснит.

Дядья обыкновенно подразделяются на следующие категории:

а) дядя, которого влечет нажива от самого газетного (resp.: другого медийного) бизнеса. В плане рационального поведения этот случай самый благоприятный, ибо такой дядя с его девизом «Кормимся, Ваше сиятельство» сам понимает, что fas и что nefas, и другим объяснить в состоянии. Называть так

Источник: http://expert.ru/expert/2013/07/slavnyij-vnuk-metsenat-praottsev-tsarstvennyih/

Флакк Квинт Гораций – Сочинения, Страница 9, Читать книги онлайн

Тяжела участь поэта, который хочет писать и лишен этой возможности; но тяжела и участь поэта, который не хочет писать и должен писать против воли. И юбилейный гимн, и оды 17-13 годов до н. э.

, составившие отдельно изданную IV книгу од, написаны с прежним совершенным мастерством, язык и стих по-прежнему послушны каждому движению мысли поэта, но содержание их однообразно, построение прямолинейно, и пышность холодна.

Как будто для того, чтобы смягчить эту необходимость писать о предмете чужом и далеком, Гораций все чаще пишет о том, что ему всего дороже и ближе, — пишет стихи о стихах, стихи о поэзии.

Читайте также:  Арчибальд маклиш стихи: читать все стихотворения, поэмы поэта арчибальд маклиш - поэзия

В IV книге этой теме посвящено больше од, чем в первых трех; в том послании, которое Гораций был вынужден адресовать Августу (II, 1), он говорит не о политике, как этого, вероятно, хотелось бы адресату, а о поэзии, как этого хочется ему самому; и в эти же последние годы своего творчества он пишет «Науку поэзии», свое поэтическое завещание, обращенное к младшим поэтам.

Слава Горация гремела. Когда он приезжал из своего сабинского поместья в шумный, немилый Рим, на улицах показывали пальцами на этого невысокого, толстенького, седого, подслеповатого и вспыльчивого человека. Но Гораций все более чувствовал себя одиноким.

Вергилий и Варий были в могиле, кругом шумело новое литературное поколение — молодые люди, не видавшие гражданских войн и республики, считавшие всевластие Августа чем-то само собой разумеющимся.

Меценат, давно отстраненный Августом от дел, доживал жизнь в своих эсквилинских садах; измученный нервной болезнью, он терзался бессонницей и забывался недолгой дремотой лишь под плеск садовых фонтанов.

Когда-то Гораций обещал мнительному другу умереть вместе с ним (II, 17): «Выступим, выступим в тобою вместе в путь последний, вместе, когда б ты его ни начал!» Меценат умер в сентябре 8 года до н. э.; последними его словами Августу были: «О Горации Флакке помни, как обо мне!» Помнить пришлось недолго: через три месяца умер и Гораций. Его похоронили на Эсквилине рядом с Меценатом.

1

К Меценату

Славный внук, Меценат, праотцев царственных,

О отрада моя, честь и прибежище!

Есть такие, кому высшее счастие —

Пыль арены взметать в беге увертливом

Раскаленных колес: пальма победная

Их возносит к богам, мира властителям.

Есть другие, кому любо избранником

Быть квиритов толпы, пылкой и ветреной.

Этот счастлив, когда с поля ливийского

10Он собрал урожай в житницы бережно;

А того, кто привык заступом вскапывать

Лишь отцовский надел, — даже богатствами

Всех пергамских царей в море не выманишь

Кораблем рассекать волны коварные.

А купца, если он, бури неистовой

Испугавшись, начнет пылко расхваливать

Мир родимых полей, — вновь за починкою

Видим мы корабля в страхе пред бедностью,

Есть иные, кому с чашей вина сам-друг

20Любо день коротать, лежа под деревом

Земляничным, в тени ласковой зелени,

Или у родника вод заповеданных.

Многих лагерь манит, — зык перемешанный

И рогов, и трубы, и ненавистная

Матерям всем война. Зимнего холода

Не боясь, о жене нежной не думая,

Все охотник в лесу, — свора ли верная

Лань учует в кустах, сети ль кабан прорвет.

Но меня только плющ, мудрых отличие,

30К вышним близит, меня роща прохладная,

Где ведут хоровод нимфы с сатирами,

Ставит выше толпы, — только б Евтерпа мне

В руки флейту дала, и Полигимния

Мне наладить пришла лиру лесбийскую.

Если ж ты сопричтешь к лирным певцам меня,

Я до звезд вознесу гордую голову.

1

2

К Августу-Меркурию

< empty-line />

Вдосталь снега слал и зловещим градом

Землю бил Отец и смутил весь Город,

Ринув в кремль святой грозовые стрелы

Огненной дланью.

Всем навел он страх, не настал бы снова

Грозный век чудес и несчастной Пирры,

Век, когда Протей гнал стада морские

К горным высотам,

Жили стаи рыб на вершинах вязов,

10Там, где был приют лишь голубкам ведом,

И спасались вплавь над залитым лесом

Робкие лани.

Так и нынче: прочь от брегов этрусских

Желтый Тибр, назад повернувши волны,

Шел дворец царя сокрушить и Весты

Храм заповедный,

Риму мстить грозя за печаль супруги,

Впавшей в скорбь, — хоть сам не велел Юпитер —

Волны мчал он, брег затопляя левый,

20Илии верен.

Редким сыновьям от отцов порочных

Суждено узнать, как точили предки

Не на персов меч, а себе на гибель

Источник: https://romanbook.ru/book/8148217/?page=9

Гораций Флакк – Оды

Здесь можно скачать бесплатно “Гораций Флакк – Оды” в формате fb2, epub, txt, doc, pdf. Жанр: foreign-dramaturgy, издательство Литагент «Стрельбицький»f65c9039-6c80-11e2-b4f5-002590591dd6.

Так же Вы можете читать книгу онлайн без регистрации и SMS на сайте LibFox.Ru (ЛибФокс) или прочесть описание и ознакомиться с отзывами.

На Facebook В Твиттере В Instagram В Одноклассниках Мы Вконтакте

Описание и краткое содержание “Оды” читать бесплатно онлайн.

«Оды» – собрание лирических стихотворений великого поэта «золотого века» римской литературы Квинта Горация Флакка (лат. Quintus Horatius Flaccus, 65 до н. э. – 8 н. э.).*** «Одам» Горация свойственны возвышенный стиль и тематическое разнообразие. В одних стихах автор подражает произведениям греческих поэтов, в других – выражает собственные мысли и чувства.

Оды «К Мельпомене» и «К Манлию Торквату» являются обязательной частью школьной программы. Другими известными произведениями Квинта Горация Флакка являются «Эподы», «Послания» и «Юбилейный гимн». Вклад Горация в мировую литературу сложно переоценить. Ему подражали множество поэтов, его произведениями восхищались Дж. Байрон, А. Пушкин, Ф. Петрарка и многие другие.

Славный внук, Меценат, праотцев царственных, О отрада моя, честь и прибежище! Есть такие, кому высшее счастие Пыль арены дает в беге увертливом Раскаленных колес: пальма победная Их возносит к богам, мира властителям. Есть другие, кому любо избранником Быть квиритов толпы, пылкой и ветреной.

Этот счастлив, когда с поля ливийского Он собрал урожай в житницы бережно; А того, кто привык плугом распахивать Лишь отцовский удел, – даже и Аттала Всем богатством, увы, в море не выманишь Кораблем рассекать волны коварные.

А купца, если он, бури неистовой Устрашася, начнет пылко расхваливать Мир родимых полей, – вновь за починкою Видим мы корабля в страхе пред бедностью. Есть иные, кому с чашей вина сам-друг. Любо день коротать, лежа под деревом Земляничным, в тени ласковой зелени, Или у родника вод заповеданных.

Многих лагерь манит, – зык перемешанный И рогов, и трубы, и ненавистная Матерям всем война. Зимнего холода Не боясь, о жене нежной не думая, Все охотник в лесу, – лань ли почуяла Свора верных собак, сети ль кабан прорвал.

Но меня только плющ, славных отличие, К вышним близит, меня роща прохладная, Там, где Нимф хоровод легкий с Сатирами, Ставит выше толпы, – только б Евтерпа лишь В руки флейты взяла, и Полигимния Мне наладить пришла лиру лесбийскую. Если ж ты сопричтешь к лирным певцам меня, Я до звезд вознесу гордую голову.

Вдосталь снега слал и зловещим градом Землю бил Отец и смутил весь Город, Ринув в кремль святой огневые стрелы Гневной десницей.

Страх навел на все племена он, вновь бы Грозный Пирры век не настал, смущенной Чудом: вот Протей свое стадо гонит К горным высотам; Стаи рыб стоят на вершинах вязов, Там, где был приют лишь голубкам ведом; Вот плывут в волнах над залитым лесом Робкие лани.

Так и нынче: прочь от брегов этрусских Желтый Тибр, назад повернувши волны, Шел дворец царя сокрушить и Весты Храм заповедный, Риму мстить грозя за печаль супруги, Впавшей в скорбь, – хоть сам не велел Юпитер — Волны мчал он, брег затопляя левый, Илии предан.

Мало юных – грех то отцов – услышат Весть, как деды их, заострив железо, Друг на друга шли – лучше нес бы меч их Гибель парфянам.

Звать каких богов мы должны, чтоб Рима Гибель отвратить? Как молить богиню Чистым девам тут, если мало внемлет Веста молитвам? Грех с нас жертвой смыть на кого возложит Бог Юпитер? О Аполлон, прийди же, Вещий бог, рамен твоих блеск прикрывши Облаком темным.

Ты ль, Венера, к нам снизойдешь с улыбкой — Смех и Пыл любви вкруг тебя витают: Ты ль воззришь на нас, твой народ забытый, Марс-прародитель? Упоен игрой бесконечно долгой, Любишь брани клик ты, сверканье шлемов, Грозный марсов вид над залитым кровью Вражеским трупом. Ты ль, крылатый сын благодатной Майи, Нас спасешь? Приняв человека образ, Ты согласье дал ведь носить здесь имя «Цезаря мститель». В небо ты поздней возвратись, желанный; Дольше будь меж нас: хоть злодейства наши Гнев твой будят, ты не спеши умчаться, Ветром стремимый, Ввысь. И тешься здесь получать триумфы, Зваться здесь отцом, гражданином первым. Будь нам вождь, не дай без отмщенья грабить Конным парфянам.

Пусть же правят тобой, корабль, Мать-Киприда, лучи братьев Елены – звезд, Ветров царь и отец – Эол, Всех скрутив остальных, Япига лишь пустив. Дан Вергилий тебе: твой долг Сохранить его нам, берегу Аттики, — Вняв мольбе, – невредимым сдать: Вместе с ним ты спасешь часть и моей души.

Знать, из дуба иль меди грудь Тот имел, кто дерзнул первым свой хрупкий челн Вверить грозным волнам: ему Страх внушить не могли Африка злой порыв В дни борьбы с Аквилоном, всход Льющих ливни Гиад, ярости полный Нот — Бурных Адрия вод судья: Хочет – волны взметет, хочет – уложит вновь.

Поступь смерти страшна ль была Для того, кто без слез чудищ морских видал. Гребни вздувшихся грозно волн, Скал ужасных гряды Акрокеравния? Пользы нет, что премудрый бог Свет на части рассек, их разобщил водой, Раз безбожных людей ладьи Смеют все ж проплывать вод заповедных ширь.

Дерзко рвется изведать все Род людской и грешит, став на запретный путь: Сын Напета дерзостный Злой обман совершив, людям огонь принес; После кражи огня с небес, Вслед чахотка и с ней новых болезней полк Вдруг на землю напал, и вот Смерти день роковой, прежде медлительный, Стал с тех пор ускорять свой шаг.

Читайте также:  Стихи есенина о селе константиново: стихотворения о родном крае

Высь небес испытал хитрый Дедал, надев Крылья – дар не людей, а птиц; Путь себе Геркулес чрез Ахеронт пробил. Нет для смертного трудных дел: Нас к самим небесам гонит безумье, – так, Наших ради деяний злых, Бог Юпитер не мог молний ослабить гнев.

Злая сдается зима, сменялся вешней лаской ветра; Влекут на блоках высохшие днища; Хлевы не радуют скот, а пахарю стал огонь не нужен; Луга седой не убеляет иней,

И при сияньи луны Венера уж водит хороводы, И Граций нежных среди Нимф фигуры Такт отбивают ногой, пока еще не успел Циклопам Вулкан, пылая, разогреть все кузни.

Надо теперь украшать нам головы свежим миртом, или Цветам теми, что одели землю. В роще тенистой теперь вновь надо нам принести в дар Фавну Ягненка или козлика – на выбор.

Бледная ломится смерть одной все и тою же ногою В лачуги бедных и в царей чертоги. Сестий счастливый! Нам жизнь короткая возбраняет планы. К тебе уж близки Ночь и теней царство,

Как и Плутона жилье унылое, где лишь водворишься, Не будешь больше возглавлять пирушки, Ни любоваться красой Ликида, что ныне восхищает Всю юность, – вскоре ж дев зазнобой станет.

Кто тот юноша был, Пирра, признайся мне, Что тебя обнимал в гроте приветливом, Весь в цветах, раздушенный, — Для кого не украсила

Ты и светлых кудрей? Сколько же раз потом Веру в счастье свое будет оплакивать И дивиться жестоким Волнам, бурею вызванным,

Тот, кто полон тобой, кто так надеется Вечно видеть тебя верной и любящей И не ведает ветра Перемен. О несчастные

Все, пред кем ты блестишь светом обманчивым! Про меня же гласит надпись священная, Что мной влажные ризы Богу моря уж отданы.

Пусть тебя, храбреца многопобедного, Варий славит – орел в песнях Меонии — За дружины лихой подвиги на море И на суше с тобой вождем.

Я ль, Агриппа, дерзну петь твои подвиги, Гнев Ахиллэ, к врагам неумолимого, Путь Улисса морской, хитролукавого, И Пелоповы ужасы?

Стыд и Музы запрет, лировладычицы Мирной, мне не велят, чуждому подвигов, Что велик в мелочах, Цезаря славного И тебя унижать хвалой.

Как достойно воспеть Марса в броне стальной, Мериона, что крыт пылью троянскою, И Тидида вождя, мощной Палладою До богов вознесенного?

Я пою о пирах и о прелестницах, Острый чей ноготок страшен для юношей, Будь я страстью объят или не мучим ей, Я – поэт легкомысленный.

Пусть кто хочет поет дивный Р_о_дос, иль Митилену, Или Эфес, иль Коринф у двуморья, Фивы, град Вакха, поет, иль поет Аполлоновы Дельфы Славные, иль Фессалийскую Темпу.

Только заботы и есть у других, чтобы длинною песнью Славить столицу безбрачной Паллады И украшать чело отовсюду взятой оливой. Кто восхвалением занят Юноны,

Конный пусть славит Аргос и с ним золотые Микены. Мне же не так по душе терпеливый Лакедемон и простор полей многоплодной Лариссы, Как Албунеи чертог говорливой,

Быстрый Анио ток, и Тибурна рощи, и влажный Берег зыбучий в садах плодовитых. Как иногда ясный Нот гонит тучи с туманного неба И не всегда он дожди порождает,

Так же и ты, мой Планк, и печали и тягости жизни Нежным вином разгонять научайся, Если владеет тобой значками блистающий лагерь, Или Тибур приманил густотенный.

Тевкр, когда покидал Саламин и отца, как изгнанник, Все же вином увлажнил свои кудри И, возложивши на них венок из тополя веток, Так обратился к друзьям огорченным:

«Нас куда бы ни мчала судьба, что родителя лучше, В путь мы пойдем, о соратники-други, — Где предводителем Тевкр, где боги за Тевкра, крушиться Нечего: ведь Аполлон непреложно

Нам обещал на земле обрести Саламин неизвестный. Вы, храбрецы, что со мною и раньше Много горя снесли, вином отгоните заботы, — Завтра опять в беспредельное море!»

Источник: https://www.libfox.ru/636804-goratsiy-flakk-ody.html

Михаил Гаспаров – Избранные статьи

2

Стих Горация действительно звучит непривычно. Не потому, что в нем нет рифмы (античность вообще не знала рифмы; она появилась в европейской поэзии лишь в средние века), – рифмы нет и в “Гамлете”, и в “Борисе Годунове”, и наш слух с этим легко мирится.

Стих Горация труден потому, что строфы в нем составляются из стихов разного ритма (вернее сказать, даже разного метра): повторяющейся метрической единицей в них является не строка, а строфа.

Такие разнометрические строфы могут быть очень разнообразны, и Гораций пользуется их разнообразием очень широко: в его одах и эподах употребляется двадцать различных видов строф. Восхищенные современники называли поэта “обильный размерами Гораций”.

Полный перечень всех двадцати строф, какими пользовался Гораций, со схемами и образцами, обычно прилагается в конце всякого издания стихов Горация.

Но все эти схемы и примеры будут для читателя бесполезны, если он не уловит в них за сеткой долгих и кратких, ударных и безударных слогов того живого движения голоса, той гармонической уравновешенности восходящего и нисходящего ритма, которая определяет мелодический облик каждого размера.

Конечно, при передаче на русском языке, не знающем долгих и кратких слогов, горациевский ритм становится гораздо беднее и проще, чем в латинском подлиннике. Но и в русском переложении главные признаки ритма отдельных строф можно почувствовать непосредственно, на слух.

Вот “первая асклепиадова строфа” – размер, выбранный Горацием для первого и последнего стихотворений своего сборника од (I, 1 и III, 30):

В первом полустишии каждого стиха здесь – восходящий ритм, движение голоса от безударных слогов к ударным:

Затем – цезура, мгновенная остановка голоса на стыке двух полустиший; а затем – второе полустишие, и в нем – нисходящий ритм, движение голоса от ударных слогов к безударным:

Каждый стих строго симметричен, ударные и безударные слоги располагаются с зеркальным тождеством по обе стороны цезуры, восходящий ритм уравновешивается нисходящим ритмом, за приливом следует отлив.

Вот “алкеева строфа” – любимый размер Горация:

Здесь тоже восходящий ритм уравновешивается нисходящим, но уже более сложным образом. Первые два стиха звучат одинаково. В первом полустишии – восходящий ритм:

во втором – нисходящий:

Третий стих целиком выдержан в восходящем ритме:

а четвертый – целиком в нисходящем ритме:

Таким образом, здесь на протяжении строфы прокатываются три ритмические волны: две – слабые (полустишие – прилив, полустишие – отлив) и одна – сильная (стих – прилив, стих – отлив). Строфа звучит менее мерно и величественно, чем “асклепиадова”, но более напряженно и гибко.

Вот “сапфическая строфа”, следующая, после алкеевой, по частоте употребления у Горация:

И здесь восходящий и нисходящий ритмы чередуются, но в обратном порядке: в первом полустишии ритм нисходящий (“Вдосталь снега слал…”), во втором – восходящий (“…и зловещим градом”).

Так – в первых трех стихах; а четвертый стих – короткий, заключительный, и ритм в нем – только нисходящий (“Огненной дланью”).

Таким образом, здесь строгого равновесия ритма уже нет, нисходящий ритм преобладает над восходящим, и строфа звучит спокойно и важно.

А вот противоположный случай: восходящий ритм преобладает над нисходящим. Это “третья асклепиадова строфа”:

Первые два стиха повторяют ритм уже знакомых нам строк “Славный муж, Меценат…”: полустишие восходящее, полустишие нисходящее. А затем следуют два коротких стиха, оба – с восходящим ритмом; ими заканчивается строфа, и звучит она взволнованно и живо.

Нет надобности разбирать подобным образом все горациевские строфы: каждый читатель, хоть немного обладающий чувством ритма, сам расслышит их гармоническое звучание и сам привыкнет улавливать его в читаемых стихах. И тогда перед ним раскроются многие черточки искусства Горация, незаметные с первого взгляда.

Он поймет, почему Гораций разделил свои стихотворения на “оды”, написанные четверостишными строфами, и “эподы”, написанные двустишными строфами (само слово “ода” означает по-гречески “песня”, а “эподы” – “припевки”).

Он оценит умение, с каким Гораций чередует стихотворения разных размеров, чтобы не прискучивал ритм одних и тех же строф.

Он заметит, что первая книга од открывается своеобразным “парадом размеров”, – девять стихотворений девятью разными размерами! – а третья книга, наоборот, монолитным циклом шести “римских од”, единых не только по содержанию, но и по ритму – все они написаны алкеевой строфой.

Он почувствует, что не случайно Гораций, издавая отдельным сборником три первые книги од, объединил общим размером первую оду первой книги (посвящение Меценату) и последнюю оду последней книги (обращение к Музе – знаменитый “Памятник”), а когда через десять лет ему пришлось добавить к этим трем книгам еще четвертую, то новую оду, написанную этим размером, он поместил в ней в самой середине. А если при этом вспомнить, что до Горация все эти сложные размеры, изобретенные греческими лириками, были в Риме почти неизвестны – дальше грубых проб дело не шло, – то не придется удивляться, что именно здесь видит Гораций свою высшую заслугу перед римской поэзией и именно об этом говорит в своем “Памятнике”:

Ритм горациевских строф – это как бы музыкальный фон поэзии Горация. А на этом фоне развертывается чеканный узор горациевских фраз.

Источник: https://profilib.org/chtenie/148156/mikhail-gasparov-izbrannye-stati-131.php

Ссылка на основную публикацию