Данте алигьери – песнь 30: чистилище: божественная комедия: читать стих, текст стихотворения поэта классика

Данте Алигьери – Песнь 30

Когда небес верховных семизвездье, Чьей славе чужд закат или восход

И мгла иная, чем вины возмездье,

Всем указуя должных дел черед, Как указует нижнее деснице

Того, кто судно к пристани ведет,

Остановилось, — шедший в веренице, Перед Грифоном, праведный собор

С отрадой обратился к колеснице;

Один, подъемля вдохновенный взор, Спел: «Veni, sponsa, de Libano, veni!» —

Воззвав трикраты, и за ним весь хор.

Как сонм блаженных из могильной сени, Спеша, восстанет на призывный звук,

В земной плоти, воскресшей для хвалений,

Так над небесной колесницей вдруг. Возникло сто, ad vocem tanti senis,

Всевечной жизни вестников и слуг.

И каждый пел: «Benedictus qui venis!» И, рассыпая вверх и вкруг цветы,

Звал: «Manibus о date lilia plenis!»

Как иногда багрянцем залиты В начале утра области востока,

А небеса прекрасны и чисты,

И солнца лик, поднявшись невысоко, Настолько застлан мягкостью паров,

Что на него спокойно смотрит око, —

Так в легкой туче ангельских цветов, Взлетавших и свергавшихся обвалом

На дивный воз и вне его краев,

В венке олив, под белым покрывалом, Предстала женщина, облачена

В зеленый плащ и в платье огне-алом.

И дух мой, — хоть умчались времена, Когда его ввергала в содроганье

Одним своим присутствием она,

А здесь неполным было созерцанье, — Пред тайной силой, шедшей от нее,

Былой любви изведал обаянье.

Едва в лицо ударила мое Та сила, чье, став отроком, я вскоре

Разящее почуял острие,

Я глянул влево, — с той мольбой во взоре, С какой ребенок ищет мать свою

И к ней бежит в испуге или в горе, —

Сказать Вергилию: «Всю кровь мою Пронизывает трепет несказанный:

Следы огня былого узнаю!»

Но мой Вергилий в этот миг нежданный Исчез, Вергилий, мой отец и вождь,

Вергилий, мне для избавленья данный.

Все чудеса запретных Еве рощ Омытого росой не оградили

От слез, пролившихся, как черный дождь.

«Дант, оттого что отошел Вергилий, Не плачь, не плачь еще; не этот меч

Тебе для плача жребии судили».

Как адмирал, чтобы людей увлечь На кораблях воинственной станицы,

То с носа, то с кормы к ним держит речь,

Такой, над левым краем колесницы, Чуть я взглянул при имени своем,

Здесь поневоле вписанном в страницы,

Возникшая с завешенным челом Средь ангельского празднества — стояла,

Ко мне чрез реку обратясь лицом.

Хотя опущенное покрывало, Окружено Минервиной листвой,

Ее открыто видеть не давало,

Но, с царственно взнесенной головой, Она промолвила, храня обличье

Того, кто гнев удерживает свой:

«Взгляни смелей! Да, да, я — Беатриче. Как соизволил ты взойти сюда,

Где обитают счастье и величье?»

Глаза к ручью склонил я, но когда Себя увидел, то, не молвив слова,

К траве отвел их, не стерпев стыда.

Так мать грозна для сына молодого, Как мне она казалась в гневе том:

Горька любовь, когда она сурова.

Она умолкла; ангелы кругом Запели: «In te, Domine, speravi»,

На «pedes meos» завершив псалом.

Как леденеет снег в живой дубраве, Когда, славонским ветром остужен,

Хребет Италии сжат в мерзлом сплаве,

И как он сам собою поглощен, Едва дохнет земля, где гибнут тени,

И кажется-то воск огнем спален, —

Таков был я, без слез и сокрушений, До песни тех, которые поют

Вослед созвучьям вековечных сеней;

Но чуть я понял, что они зовут Простить меня, усердней, чем словами:

«О госпожа, зачем так строг твой суд!», —

Лед, сердце мне сжимавший как тисками, Стал влагой и дыханьем и, томясь,

Покинул грудь глазами и устами.

Она, все той же стороны держась На колеснице, вняв моленья эти,

Так, речь начав, на них отозвалась:

«Вы бодрствуете в вековечном свете; Ни ночь, ни сон не затмевают вам

Неутомимой поступи столетий;

И мой ответ скорей тому, кто там Сейчас стоит и слезы льет безгласно,

И скорбь да соразмерится делам.

Не только силой горних кругов, властно Белящих семени дать должный плод,

Чему расположенье звезд причастно,

Но милостью божественных щедрот, Чья дождевая туча так подъята,

Что до нее наш взор не досягнет,

Он в новой жизни был таков когда-то, Что мог свои дары, с теченьем дней,

Осуществить невиданно богато.

Но тем дичей земля и тем вредней, Когда в ней плевел сеять понемногу,

Чем больше силы почвенной у ней.

Была пора, он находил подмогу В моем лице; я взором молодым

Вела его на верную дорогу.

Но чуть я, между первым и вторым Из возрастов, от жизни отлетела, —

Меня покинув, он ушел к другим.

Когда я к духу вознеслась от тела И силой возросла и красотой,

Его душа к любимой охладела.

Он устремил шаги дурной стезей, К обманным благам, ложным изначала,

Чьи обещанья — лишь посул пустой.

Напрасно я во снах к нему взывала И наяву, чтоб с ложного следа

Вернуть его: он не скорбел нимало.

Так глубока была его беда, Что дать ему спасенье можно было

Лишь зрелищем погибших навсегда.

И я ворота мертвых посетила, Прося, в тоске, чтобы ему помог

Тот, чья рука его сюда взводила.

То было бы нарушить божий рок — Пройти сквозь Лету и вкусить губами

Такую снедь, не заплатив оброк

Раскаянья, обильного слезами».

Популярные тематики стихов

Читать стих поэта Данте Алигьери — Песнь 30: ЧИСТИЛИЩЕ: Божественная комедия на сайте РуСтих: лучшие, красивые стихотворения русских и зарубежных поэтов классиков о любви, природе, жизни, Родине для детей и взрослых.

Источник: https://rustih.ru/dante-aligeri-pesn-30-chistilishhe-bozhestvennaya-komediya/

Никита Аверин, Игорь Вардунас – Реконструкция. Возрождение

* * *

Когда оборвалась связь, Альберт еще некоторое время вслушивался в монотонные гудки, невидящим взглядом смотря прямо перед собой и пытаясь осознать услышанное.

Свен и отец живы? Но как? Как это было возможно узнать спустя месяц, когда, перерыв до последнего камушка всю Англию, ни полицейским, ни агентам Братства так и не удалось обнаружить хоть какие-то следы без вести пропавших Свена и Генри Коха.

Ни каких-либо следов их пребывания, ни останков тел, ничего. Они просто испарились, словно по мановению волшебной палочки.

И откуда этот анонимный звонивший мог знать о секретной разработке, над которой трудился Свен? Он же дал клятву никому не рассказывать о тайных деяниях Братства. Вернув трубку на рычаг, Альберт покусал губу и пригладил ладонью волосы на висках. Наверняка их пытали, как же еще. Бедный отец.

Вспомнив заплаканные, искаженные страданием лица Греты и матери, Альберт испытал жгучий прилив ярости. Кем бы ни были негодяи, осмелившиеся покуситься на его семью и друга, он заставит их заплатить. Чего бы это ему ни стоило. Они требовали явиться в одиночку, но неужели злоумышленники так глупы, что, даже зная о секретном оружии, могут подумать, что он позволит переправлять его без охраны.

Читайте также:  Константин ибряев - товарищ комсомол: читать стих, текст стихотворения поэта классика

Пара телохранителей, переодетых в водителя и его помощника, не помешают. Он возьмет с собой самых верных и тренированных убийц, которым сам черт не страшен. И горе тому, кто осмелится встать у него на пути.

– Дурные новости, сэр? – наблюдая за переменой в лице хозяина, степенно поинтересовался дворецкий, забирая у него из рук телефонный аппарат.

– Не знаю, – пробормотал он, думая о чем-то своем. – Пока не знаю, Фредерик.

* * *

Сидя на заднем сиденье “Роллс-Ройса”, пристроившегося в хвосте огромного грузовика, в крытом кузове которого находилось драгоценное оружие, которое предстояло обменять на жизнь отца и его друга, Альберт нервничал и, не находя себе места, постоянно смотрел на наручные часы.

Мощные фары “Роллс-Ройса” выхватывали из ночного сумрака возвышающиеся по обеим сторонам узкой проселочной дороги ветвистые раскидистые тополя. Всматриваясь в чернильное марево за окном, Альберт размышлял, все ли он делает правильно.

Отдавать драгоценную разработку в руки неизвестно кому, как бы посмотрело на его действия Братство? А если это всего-навсего розыгрыш? Глупая шутка неведомых злоумышленников, неизвестно каким образом прознавших о секретной разработке и решивших сыграть на его чувствах к отцу? Но отступать уже было поздно, к тому же он обязан был убедиться во всем лично – это был его отец, и думать тут было не о чем.

Неожиданно едущий впереди грузовик начал сбавлять скорость и через несколько десятков метров, скрипнув рессорами, встал.

– Что там еще? – нетерпеливо подавшись к сидящим спереди водителю и охраннику, нахмурился Альберт. – Почему мы остановились?

– Не знаю, сэр, – пожал плечами тот, наблюдая, как из-за грузовика к ним торопится еще один сопровождающий, и опустил стекло у сиденья Альберта. Может, что-то случилось?

– Сэр, – нагнувшись к окну, отрапортовал охранник из первой машины. – Там портовая фура целиком перегородила дорогу, полкузова рыбы наружу. Целая гора.

– Вот черт! – Альберт раздраженно посмотрел на часы: не хватало еще опоздать в назначенный час к месту встречи.

– Ребята загружают ее обратно, говорят, что постараются побыстрее.

– Ну так идите и помогите им! – прикрикнул Кох на топтавшегося снаружи охранника и хлопнул по плечу сидящего впереди телохранителя. – Чего расселся, давай!

Мужчины послушно потрусили в темноту, скрывшись за бортом кузова, в котором находилось изобретенное Свеном оружие. Некоторое время Альберт и водитель молча сидели в машине.

– Да что они там копаются, – снова не выдержал Альберт, глянув на циферблат часов, которые неумолимо продолжали отсчитывать минуты до назначенной встречи. – Николас, сходи, посмотри, какого хрена эти остолопы там застряли!

– Хорошо, сэр, – отстегнув ремень безопасности, водитель выбрался из “Роллс-Ройса” и тоже скрылся за грузовиком.

Альберт остался один.

– Проклятье! – начиная терять терпение, выругался он.

Неожиданно стоящий впереди “Роллс-Ройса” грузовик взревел двигателем и быстро поехал вперед, окутав машину, в которой сидел Альберт, густым облаком выхлопных газов.

– Какого черта?! – крикнул Кох, выскакивая из салона в сырую промозглую ночь и наблюдая, как грузовик, пристроившись в хвост портовой фуре, стремительно уносится прочь, объезжая огромную кучу сырой рыбы, рядом с которой на асфальте в изломанных позах распластались оглушенные водители и два охранника.

В ярости пнув колесо, он заметил, что оно проткнуто и тихо шипит, выпуская из камер остатки воздуха. Обойдя “Роллс-Ройс” и ощущая, как глаза застилает неукротимая пелена клокочущей ярости, Альберт убедился, что остальные колеса тоже испорчены.

– Будьте вы все прокляты, сраные скоты! – грязно выругался он.

Предложение об обмене отца на изобретение Свена оказалось умело расставленной ловушкой. Стукнув кулаками по крыше автомобиля, он уперся разгоряченным лбом в холодную сталь и издал беспомощный хриплый стон.

* * *

Ночь нехотя пятилась, уступая место тусклым белесым сумеркам. Вскоре слегка заморосило, и пришлось включить дворники, размазывающие однообразный пейзаж за окном в водянистую однородную дымку. Под могучими колесами убаюкивающе шелестел асфальт.

Сидя рядом со всматривающимся в дорогу за лобовым стеклом водителем, уверенно ведущим грузовик следом за плавно покачивающей дюжим корпусом портовой фурой, которую Маккьюри любезно “одолжил” у одного из своих должников-конкурентов по рыболовному бизнесу, Свен ликовал и все никак не мог поверить, что у них все-таки получилось!

Он смог вернуть Машину, а главное, сделал это без каких-либо жертв. Конечно, ему было жаль Альберта, лишившегося последнего и самого главного козыря в борьбе за судьбу отца, но, с другой стороны, Свен знал то, чего не знал его друг, а именно, что Коха-старшего больше нет в живых. Все усилия по его спасению в любом случае были обречены.

Воспоминание о трагедии снова ледяным жалом пронзило сердце, но Свен заставил себя отогнать это чувство. Он ни в чем не виноват. Все вышло как вышло. В конце концов, он до последнего сражался за жизнь Генри Коха, который перед смертью так и не осознал, что стал одним из первых в истории путешественником во времени.

И теперь… Теперь в руках Свена Нордлихта находилось нечто несравнимо большее, чем банальное оружие уничтожения. Одним мановением руки он мог не уничтожить мир, а менять целые эпохи, подчинив самого неукротимого зверя, которого когда-либо порождала Вселенная.

Время.

Теперь оставалось привести в исполнение вторую часть его плана. Свену очень не хотелось подводить старика Маккьюри, пошедшего на огромный риск, согласившись участвовать в авантюре с похищением.

Но возвращаться в доки с Машиной было чистой воды безумием, принимая в расчет то, что, имея на руках улику в виде фуры, груженной рыбой, Альберт и его люди прочешут по камушку все порты и прилегающие к ним территории, включая вотчину Шкипера.

Это означало, что через два часа в доках будет не протолкнуться. Ничего, при первой же удобной возможности он постарается возместить Маккьюри нанесенный ущерб. А если получится, то и с лихвой. Свен никогда не забывал людей, делавших ему добро, пусть и с надеждой на собственную выгоду.

Игра стоила свеч. Но операция с кражей Машины еще не была закончена. Не доезжая до Лондона, в условленном месте машины должны были разъехаться по разным маршрутам, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

И вот, добравшись до пустынной развилки посреди перекопанного поля, с одной стороны которое подпирал лес, портовая фура, сипло просигналив, набирая скорость, забрала вправо, в то время как Свен и водитель направились в другую сторону по пригородному шоссе. Ребята старика Маккьюри работали, как единый хорошо отлаженный механизм.

Глядя на удаляющуюся фуру, Свен вздохнул свободнее и повторно проиграл в уме свои дальнейшие шаги. Наступало время действовать. Дождавшись, когда на смену полям снова придут раскидистые деревья лесополосы, окаймляющие неширокую трассу, он поерзал на сиденье и тяжело задышал.

Читайте также:  Вера звягинцева - солнце: читать стих, текст стихотворения поэта классика

– Что еще? – насторожился водитель, когда сидящий рядом с ним Свен неожиданно со стоном болезненно скорчился, обхватив руками живот.

– Слушай, можешь остановить? – не разгибаясь, натужно прохрипел Нордлихт.

– Зачем это?

– Да чего-то живот прихватило, – пожаловался сосед.

– Потерпишь, до места недолго осталось, – убрав одну руку с руля, водитель-наемник тряхнул запястьем и сверился с наручными часами. – Скоро приедем, там и сбегаешь.

– Дружище, мне очень нужно, – придав своему лицу как можно более страдальческое выражение, простонал сквозь зубы Свен. – Боюсь, что до места не дотяну. Пожалуйста, останови.

– Что ж ты нетерпеливый-то такой, как девка, ей-богу, – упорно не поддавался водитель, продолжая крутить баранку и засовывая в рот сигарету. – Я вон по несколько часов из седла могу не вылезать. Мотаюсь то и дело между графствами, как дерьмо в ручье. Туда-сюда, туда-сюда. Хольером[46] подрабатываю.

Источник: https://profilib.org/chtenie/37031/dante-aligeri-bozhestvennaya-komediya-chistilische-30.php

LITMIR.BIZ

«Океан лютый», т. е. ад – продолжение метафоры первых двух стихов.

Чистилище (purgatorium, il purgatorio), по учению католической церкви, помещается также в преисподней, составляя собственно лишь одно из отделений ада, который учители этой церкви (Petr. Lombard. l. IV, dist. 45 A.; Thoma Aquin. Sum. theolog. P. III, qu. 69, art.

1) делили на две главные части: 1) на ад в собственном смысле, где помещены демоны и грешники, и 2) другие отделы преисподней, a именно – а) чистилище, непосредственно примыкающее к аду; b) лимб младенцев (limbus infantimi), где находятся души младенцев, умерших без крещения (Thom. Aquin. Ib. qu. 69, art.

6), и c) лимб праотцов (limbus patrum), местопребывание благочестивых мужей Ветхого Завета, куда нисходил Христос для их освобождения (Данте, Ада IV, 31–63; Thom. Aquin. 1 e, art. 4. Elucidar с. 64). В отношении этих двух последних отделов Данте во всем согласуется с топографией средневековых схоластиков; в отношении же чистилища, т. е.

места, где очищаются души, чтобы впоследствии вознестись на небо, он уклоняется от отцов церкви, создав совершенно новый образ чистилища, – более поэтический, более ясный, светлый и, так сказать, более радостный.

Дантовское чистилище помещается на противоположном нашему полушарии, на острове, окруженном Великим океаном, покрывающим, по тогдашним понятиям, все южное полушарие (Ада XXXIV, 112–114, 116–118, 122–123).

На этом острове, лежащем под одним меридианом (в антиподе) с Иерусалимом, считавшимся в то время за средоточие (пуп) земли, подымается высочайшая гора в виде усеченного на вершине конуса. Вокруг горы идут концентрично в виде террас семь уступов или кругов (называемых поэтом также карнизами – cornici), на которых очищаются кающиеся души.

Все эти террасы соединены между собою высеченными в скалах – более или менее трудными для подъема – лестницами или горными тропинками, ведущими, в конце концов, на самую вершину горы, на которой посреди восхитительной равнины расположен земной рай.

На семи уступах горы очищаются души в следующих семи смертных грехах: гордости, зависти, гневе, унынии (accidia), сребролюбии или скупости и расточительности, чревоугодии и блуде, или сладострастии.

Но кроме того все чистилище распадается еще на три следующие отдела: 1) на преддверие чистилища (antipurgatorium), где помещаются души нерадивых (neghittosi), покаявшихся в последние минуты жизни; эти души должны пробыть здесь известное время, прежде чем будут допущены к очищению; 2) настоящее чистилище, разделенное, по числу семи смертных грехов, на семь сказанных кругов, и, наконец, 3) земной рай, на вершине горы, составляющий как бы переходную ступень к небесному блаженству. Первое отделение сообщается со вторым вратами чистилища, охраняемыми ангелом-привратником, перед которым каждый вступающий исповедует грехи свои. Кроме того каждый из семи кругов имеет своего ангела-хранителя. Первый отдел, antipurgatorium, описывается от I песни до X, второй – от X до XXVIII, третий – от XXVIII и до конца Чистилища.

«Мертвая песнь», т. е. песнь о царстве мертвого народа (regno della morta gente, Ада VIII, 85).

«O хор небесных дев» (в подлиннике: О sante Musei). Слич. Чистилища XXIX, 37 и примечание.

«Vos, о Calliope, precor, adspirate canenti». Virg. Aen. IV, 522. – Каллиопа (Calliopea), одна из девяти муз. В первой песни Божественной Комедии (Ада 11, 7) призываются музы вообще, здесь в особенности Каллиопа, муза высшей эпической поэзии, потому что тон Божественной Комедии с дальнейшим ее развитием и начиная уже отсюда становится все важнее и возвышеннее.

«Дев безумных» (в подлиннике: le Piche misere, жалкие сороки). Здесь разумеются девять дочерей фессалийского царя Ниерия. Гордые своим искусством пения и уменьем играть на лире, они вызвали на состязание муз, и в числе их Каллиопу; но, будучи побеждены, были превращены музами в сорок. Ovid. Metam. V, 302 и примечание.

Этой терциной обозначается время дня – раннее утро, перед рассветом, когда восточное небо принимает бледно-голубой цвет сапфира.

«До сферы первой», т. е. до сферы луны, которая, по системе Птоломея, составляет первую, или самую низшую из девяти сфер вокруг земли (Ада ИИ, 78 и примечание). До сферы луны, по тогдашним понятиям, простирается атмосфера земли; затем начинается более светлая, огненная область (Рая I, 79–82).

Планета Венера (Lo bel pianeta che ad amar conforta). Данте в своем Convivio отдает девять небесных сфер руководству девяти ангельских хоров, при чем третий круг, сферу Венеры, поручает Престолам, которые, будучи образованы по любви Св.

Духа (naturati del amore dello Spirito Santo), оказывают и действие, соответствующее этой природе своей, именно вызывают движение этого неба, исполненное любви, отчего форма (сущность, природа этого неба) получает мощный жар, которым души на земле воспламеняются к любви, смотря по их различным способностям. A так как древние полагали, что это небо становится на земле виновником любви, то и говорили, что «Венера есть мать любви» (Conv. tr. II, с. 6. – Сличи Рая VIII, 1 и примечание). «Звезда божественной любви первая сверкает над горою Чистилища пришельцу из страны грешников, отвратившихся от любви к Богу». Ноттер.

«Созвездие Рыб». «Венера, как утренняя звезда, стоит в знаке Рыб, помещающемся непосредственно за знаком Овна, в котором находится солнце в весеннее равноденствие». Карл Витте.

 – Следовательно, мнение Данте ошибочно, и Венера появляется в эту пору года лишь несколько минут спустя по восходе солнца. – По словам Ада, путники находились в аду около 24 часов.

Так как в ад они вошли вечером в Великую Пятницу (Ада XXI, 112 и далее), то эти 24 часа должны пасть на ночь, следующую за Великой Пятницей, и на день Великой Субботы.

Когда же потом они опять стали взбираться вверх от центра земли, причем очутились на противоположном полушарии, то было уже половина 8-го часа утра следующего дня, т. е. Светлого Воскресенья. В этот день вышел Данте из адской ночи, при блеске звезды, дарующей мощь любви и приводящей в восторг грудь и очи.

Читайте также:  Короткие стихи про собак: красивые маленькие стихотворения для детей, взрослых

«Направо», – по выходе из ада Данте был обращен лицом к востоку, и потому, чтобы взглянуть на южный полюс, он должен был повернуться направо.

«Четыре звезды». Нет никакого сомнения, что эти звезды имеют чисто-аллегорическое значение, как это видно из ст. 38 этой песни, где они названы «святыми», a также из чистилища XXXI, 106, где говорится: «Мы нимфы здесь, a в небе звезды мы».

Они означают четыре натуральные, признававшиеся и в языческом мире добродетели: мудрость, правосудие, мужество и воздержание. Но с другой стороны Данте придает звездам этим и реальное значение, как это видно из Чистилища VIII, 91–92: «Склонились уж четыре светила те, чей блеск ты утром зрел».

Потому многие комментаторы полагают, что Данте здесь действительно имел в виду созвездие Южного Креста, состоящее из одной звезды первой, двух второй и одной третьей величины. О существовании этого созвездия на южном полушарии Данте мог узнать от Марко Поло, вернувшегося в 1295 г.

из своего путешествия, во время которого он посетил Яву и Мадагаскар. Кроме того созвездие Креста отчасти видно из Александрии и совершенно ясно из Мероё. Итак, очень вероятно, что Данте мог иметь некоторое понятие об этом созвездии (установленном впервые в 1679 г.

), хотя не имел верных сведений о времени его восхождения и захождения, так как упомянутое захождение этих четырех светил бывает позднее, чем у Данте. Слич. A. Humboldt's Kosmos, Vol. II, р. 331, 486; Vol. III, p. 329, 361.

«Первый род», т. e. Адам и Ева, которые, находясь в земном раю несколько часов (Рая XXVI, 144), видели эти звезды. По географии средних веков, Азия и Африка не простирались далее экватора, a потому эти четыре звезды были неведомы ни для кого из людей, кроме первых двух наших праотцов.

«К северу», т. е. налево, к северному полюсу.

«Главная звезда α Dubhe созвездия Большой Медведицы, или так называемой Колесницы, вообще не видна с того места, где находится Данте; даже самые малые звезды этого созвездия подымаются лишь на несколько градусов над горизонтом и видимы 10-го апреля от 9-12 часов; стало быть теперь уже закатились. Может быть, Данте вообще говорит здесь, что созвездие Большой Медведицы невидимо с горы Чистилища, и тогда частица «уж» (giá) будет относиться не ко времени, а к месту, т. е. что оно вообще не видно с горы чистилища». Филалет.

«Старец» – это Катон Младший или Утический, родившийся в 95 г. и умерший 8-го апреля 46 г. до Р. Хр. «Не желая пережить свободу Рима, он умертвил себя после сражения при Фарсале.

С первого взгляда покажется очень странным встретить язычника и притом самоубийцу у подошвы горы Чистилища; как самоубийца, он принадлежал бы ко второму отделу насилующих, в седьмом кругу ада.

О некоторых, позднее встречающихся в поэме язычниках, Данте везде приводит причину, почему он не помещает их в аду, например о поэте Стацие (Чистилища XXI, 10 и 82-102), о Рифее и Траяне (Рая XX, 103–118). Поэтому древние комментаторы придавали Дантову Катону значение символическое, именно символ (ст.

71) свободной воли, столь необходимой для покаяния, для добровольного возвращения на путь добродетели. Следовательно, Катон в чистилище, подобно Харону, Плутону и др., мифическим фигурам в аду, где они суть чистые символы преступления и наказания, есть также не что иное, как символ.

Что же касается рода выбранной Катоном смерти, то он также мало принимается в расчет, как и в последней песни Ада не принимается в расчет причина, побудившая Брута к умерщвлению Цезаря.

К тому же Катон является здесь не как душа, долженствующая подвергнуться очищению: он будет занимать здесь свое место вплоть до дня Страшного Суда, когда должно уничтожиться чистилище. Как страж чистилища, он даже и не находится в его преддверии (antipurgatorium), a помещен вне его – y подошвы горы». Каннегиссер.

 – К тому же надобно помнить, что не только весь древний мир, но некоторые отцы церкви (католической) высоко ставили нравственный характер Катона (G. Wolff, Calo der Jungere bei Dante в Jahrb. d. deutschen Dante Gesell. VII, p. 277 и далее), что может быт и побудило Данте поместить Катона не в аду. Следующее место из Дантовой de Monarchia (l.

II, c. 5) бросает свет на это место Чистилища: «Accedit et illud inenarrabile saerificium severissimi verae libertatis auctoris Marci Catonis, qui, ut mundo libertatis amores accenderei quanti libertas esset ostendit, dum e vita liber decedere maluit, quam sine liberiate manere in illa»… A в своем Convivio (tr. IV, с. 23) Он говорит: «E quale uomo terreno degno fu di significare Iddio che Catone? Certo, nullo». Наконец, идея о Катоне заимствована, может быть, у Виргилия (Aen. VIII, 670), у которого на щите, подаренном Энею Венерой, Катон изображен стражем отделенных в тартаре праведных, при чем сказано:

Почему Катон, умертвивший себя на 49 году жизни, представлен у Данте старцем – причина этому лежит, конечно, в словах Лукана (Phars. II, 374):

Четыре звезды (ст. 23–24), упомянутые выше символы четырех натуральных добродетелей: мудрости, правосудия, мужества и воздержания, отражались в лице его, как такие добродетели, которые «rispendovano in Catone vie piú che in alcun altro», как говорит Данте в другом месте.

«Мертвый ручей» (в подлиннике: cieco fiume) – это поток, шум которого слышал Данте в центре земли, в конце последней песни Ада, ст. 130.

«Из тюрьм», т. е. из ада. Катон думает, что Виргилий и Данте беглецы из ада.

«Качание головой выражает изумление Катона; впрочем, оно делается в Италии и в знак вопроса». Ноттер.

Этот стих относится к тому мнению, что в древнем мире для душ, находящихся в преисподней, существовала надежда на спасение в чаянии пришествия Христа; но с сошествием его в ад для неискупленных из него навеки потерялась надежда на спасение: ex inferno nulla est redemptio. – «Lasciate ogni speranza» (Ада III, 9).

«Мой грот». – Грот Катона, по-видимому, находится внутри горы при самом всходе на гору Чистилища, хотя слово «грот» употреблено здесь вообще, в смысле местопребывания, так как это слово часто употребляется у Данте в таком смысле.

Все время, пока не исчез Катон, Данте стоит на коленях (ст. 109).

«Жена с небес», т. е. Беатриче, являвшаяся к нему в юдоли лимба (Ада II, 112).

«Его», т. е. Данте.

«Последней ночи» (в подлиннике: l'ultima sera, последнего вечера), т. е. он еще не умер.

Т. е. когда он бежал из темного леса от трех животных, или, другими словами, когда он был близок к греху и погибели (Ада I, 58–62). Сличи Чистилища XXX, 136.

Источник: http://litmir.biz/rd/122543

Ссылка на основную публикацию