Джованни боккаччо – пребудешь ты отныне в царстве том: читать стих, текст стихотворения поэта классика

«Ворон», Джованни Боккаччо

Вдобавок ко всему это нечистое отродье славится непомерной алчностью; не будем говорить о том, как женщины постоянно обирают мужей, грабят малолетних пасынков, вымогают деньги у немилых любовников -это все дела обычные и всем знакомые, — лучше обратимся к подлостям, на которые они идут, лишь бы приумножить свое приданое.

Любой слюнявый старец, со слезящимися глазами и трясущимися руками и головой, всегда сгодится им в мужья, если он богат, ибо они отлично понимают, что вскорости овдовеют и, стало быть, недолго придется ублажать мужа в постели.

Не ведая стыда, они послушно отдают ему свое тело, волосы, лицо — все, что с таким старанием убирали венками, цветущими гирляндами, бархатом, парчой и другими украшениями, и, без числа расточая игривые ужимки, прибаутки и нежности, уступают ласкам скрюченных рук и, еще того хуже, беззубого, слюнявого и вонючего рта, в расчете прикарманить впоследствии стариковское добро.

Если угасающие силы подарят ему ребенка — тем лучше; если нет — не умирать же ему без потомства: найдется другой, кто набьет его жене брюхо, а ежели оно по воле природы все же останется ровным, что твоя доска, жена всегда сумеет выдать чужого младенца за своего, чтобы потом, овдовев, подольше роскошествовать за счет малолетнего наследника.

Только на ворожей, па мастериц по прикрасам, на знахарок да на пахарей, что пришлись по вкусу, не пожалеет она ни любезностей, ни денег и промотает все, что имеет. Тут уж нет места ни оглядке, ни бережливости, ни скупости.

Все женщины переменчивы, нет в них пи малейшего постоянства. За один час успевают они тысячу раз захотеть и расхотеть одно и то же, за исключением плотских утех, ибо этого они хотят всегда.

Все они, как правило, самонадеянны и уверены в том, что все им причитается и все принадлежит, что они достойны высших почестей и самой громкой славы и что без них мужчины ничего не стоят и обойтись не могут; вдобавок они упрямы и своенравны.

Всего трудней ужиться с богатой женщиной, всего досадней терпеть строптивость бедной. Женщина подчинится твоим требованиям лишь тогда, когда решит, что ей за это достанутся украшения или объятия.

В противном случае она вообразит, что станет навсегда рабой, если хоть однажды уступит, и поэтому ни за что не покорится, если только это ей самой не придется по нраву. И вот еще одно, что ей свойственно, как горностаю — черные пятнышки: она не собеседница, а трещотка-мучительница.

Несчастный ученый страдает от холода, недоедает, недосыпает и спустя много лет убеждается, что собранные им знания ничтожны; а женщине стоит пойти утром в церковь, и к концу мессы она уже знает, как вращается небосвод, сколько на небе звезд и какой они величины, каким путем движутся солнце и планеты, откуда берутся гром, молния, радуга, град и другие небесные явления, как наступает и отступает море и как земля производит плоды. Она знает, что творится в Индии и в Испании, как выглядит жилище эфиопа и где зарождается Нил [?], верно или нет, что хрусталь образуется изо льда, на далеком севере, и с кем спит ее соседка, и от кого понесла другая, и через сколько месяцев ей рожать; сколько у такой-то любовников, и кто из них подарил ей кольцо, а кто пояс; сколько яиц несет за год соседская курица, и сколько веретен придет в негодность, пока пряха изготовит двенадцатую часть фунта льняной пряжи; да еще, вкратце, чем занимались когда-то троянцы, греки или римляне; у нее есть полные сведения решительно обо всем. И она их без умолку выкладывает служанке, булочнице, зеленщице или прачке, за неимением других слушателей, и приходит в великое негодование, ежели ее этим попрекнут.

Правда, из этих неожиданно обретенных знаний, ниспосланных, видимо, свыше, рождается совершеннейшая наука, которую женщина передает дочерям: учит их грабить мужей, прятать письма любовников, отвечать на них, водить дружков на дом, прикидываться больной, чтобы муж освободил постель, и еще всяким другим гадостям.

И только безумец полагает, будто мать обрадуется, если дочь окажется лучше или добродетельней, чем она сама.

Женщина не погнушается попросить соседку, чтобы та в случае надобности поддержала ее враньем, божбой, увертками, потоками слез, бурей вздохов, а соседке только того и надобно; один Господь ведает (а я даже и не мечтаю узнать или догадаться), где женщина прячет и держит наготове слезы, чтобы пролить их по желанию в любой миг. А уж как охотно соглашается женщина признать свои недостатки, особенно такие, что каждому видны простым глазом; разве от нее услышишь: «Ничего подобного! Нахальная брехня! Что это тебе причудилось?

Мозги у тебя, что ли, отшибло? Хорошенькое дело! Сам не знаешь, что говоришь! Да в своем ты уме или нет? Бредишь наяву, попусту язык чешешь!» — или другие речи в том же роде?

Если она скажет, что видела, как осел летает, то как ни спорь, а придется в конце концов согласиться.

Иначе не миновать тебе ее смертельной вражды, злобных нападок и ненависти; а стоит высказать сомнение относительно остроты женского ума, как у нее тут же хватит дерзости возразить: «А разве Сивиллы не были мудрыми?» — ибо каждая женщина почитает себя за одиннадцатую Сивиллу [?].

Удивительное дело! За все тысячелетия, что истекли от сотворения мира, изо всех бесчисленных женщин, населявших землю, нашлось только десять истинно премудрых, но каждой женщине мнится, что она — одна из них или достойна быть к ним причисленной.

Когда же ей приходит в голову особо почваниться перед мужчинами, она принимается утверждать, будто все, что есть на свете приятного, относится к женскому роду: звезды, планеты, музы, добродетели, драгоценности; и на это мужчина, если он человек честный, должен ответить только так: верно, все они женского рода, да зато не мочатся!

Помимо этого, женщины часто и неосмотрительно похваляются, что в их числе можно назвать и ту, что выносила во чреве своем единственного спасителя вселенной, оставаясь девственной до и после его рождения, и тех немногих святых, чью добродетель поминает и торжественно чтит церковь господня; поэтому женщины считают себя достойными всяческого уважения и утверждают, что даже словом нельзя обмолвиться об их низости, если о тех, пресвятых, ничего подобного не сказано; они чуть ли не требуют, чтобы те прикрыли их своим щитом, хотя между ними нет ничего общего, за исключением одного. Но с' их притязаниями никак нельзя согласиться, ибо единственная супруга святого духа была так чиста, так добродетельна, так непорочна и исполнена благодати, так далека от мерзости телесной и духовной, что, надо думать, сотворена была не из простых четырех элементов, а из пятого, чистейшего, дабы стать обителью и приютом сына божьего; а он, пожелав воплотиться в человеческий образ ради спасения нашего и не помышляя жить среди скверны нынешних женщин, готовил ее для себя как вместилище, достойное царя небесного. Когда бы все остальное не отличало ее от подлой толпы женщин, одним только поведением своим она уже выделялась бы из нее; и была она, да и поныне остается столь прекрасной, без ухищрений, без снадобий, без притираний, что ангелы радуются, глядя на нее в сияющем царстве божьем, и блаженные духи, если можно так сказать, преисполняются еще большею славой и чудеснейшим восторгом. Здесь, на земле, она приняла облик смертной женщины, но тем не менее всякий, взирая на ее красоту, испытывал не то чувство, которого добиваются тщеславные женщины, размалевывая свое лицо, а как раз обратное: если те своими прикрасами поощряют похотливость мужчин и распаляют в них бесстыдные желания, красота царицы небесной изгоняла любую низменную мысль, любое бесчестное намерение того, кто смотрел па нее; в нем чудесным образом возгоралось пылкое и благотворное стремление к добру, и он смиренно восхвалял ее создателя и жаждал претворить в действие свои благие чаяния. И пресвятая дева этим ничуть не кичилась и не чванилась, а, напротив, преисполнилась такого смирения и твердости духа, что Господь в своей неизменной милости избрал ее в матери для своего сына, посланного им на землю. А те немногие, что стремились идти по стопам сей госпожи, заслуженно почитаемой всеми, не предавались мирским утехам, но старательно избегали их; не раскрашивали себе лицо, чтобы привлечь внимание первого встречного, а презирали красоту, подаренную им природой, и пребывали в ожидании красы небесной. Не гневливость или спесь были им свойственны, а кротость и смирение; отличались они поистине удивительным воздержанием и умели подавлять и побеждать неистовый жар плотских вожделений, с примерным терпением снося преходящие тяготы и страдания. Поэтому души их сохранились непорочными и они удостоились сопутствовать в вечной славе той, кому силились уподобиться на земной стезе. И если мне дозволено будет порицать природу, владычицу всего сущего, я скажу, что она совершила великую ошибку, создав их женщинами, поселив и скрыв столь высокий дух, мужественный, незыблемый и твердый в столь низменной оболочке и причислив их к низменному женскому полу, ибо стоит сравнить их с теми, что жаждут стать в один с ними ряд и заслужить таким путем почет и уважение, тотчас же станет ясно, что нельзя смешивать одних с другими, настолько они во всем противоположны.

Читайте также:  Стихи про колю, николая: красивые стихотворения с именем известных русских поэтов классиков

Ославим же сие злонравное и прелюбодейное отродье, дабы не повадно ему было рядиться в чужие заслуги; всем известно, что выдающиеся женщины, подобные упомянутым мною, встречаются реже, чем феникс; и если хотя бы одна женщина выделится из числа остальных, она заслужит больше почестей, чем любой мужчина, столь редкостной будет ее победа и так удивит всех такое чудо. Однако мне думается, что и прадедам нашим не доводилось, и нам не доведется воздавать им почести: пожалуй, черные лебеди [?] и белые вороны заведутся у нас раньше, нежели потомкам нашим выпадет на долю чествовать хотя бы одну из них; давно уже стерлись следы тех, кто шел по стопам царицы агнцев; и наши женщины, охотно сошедшие с того пути, вовсе не хотят, чтобы их опять на него вывели; а если проповедник и пытается это сделать, они остаются глухи к его речам, как гадюки — к музыке заклинателя.

Я еще не добавил, что все эти распутные бабы жадны, упрямы, честолюбивы, завистливы, нерадивы и сумасбродны и что стоит только попасть к ним в подчинение, как они тотчас становятся властными, докучливыми, жеманными, тошнотворными и нудными; многое мог бы я еще порассказать тебе об их свойствах, куда более отталкивающих, нежели все уже сказанное, но не стану, ибо это отнимет чересчур много времени. Тем не менее по всем моим предыдущим речам ты можешь составить мнение, каковы они всегда и повсеместно и в какой глухой и беспросветной темнице будет заточен всякий, кто по той или иной причине окажется им подвластен. Но я уверен, что если до кого-нибудь из женщин дойдет мой правдивый рассказ об их злонравии и пороках, ни одна из них не признает это за истину, не устыдится того, что всем это станет известно, не приложит усилий и стараний, чтобы исправиться, а, напротив, как это свойственно ее природе, поспешит вперед по дурной дорожке; да еще станет говорить, что я браню женщин вовсе не потому, что я человек правдивый, но потому, что нравятся мне не они, а противоположный им пол. Дал бы бог, чтобы они мне и впрямь были так противны, как тот мерзкий грех, на который они намекают, тогда я сберег бы время, которое на них потратил; и в том мире, где я сейчас пребываю, мне на долю выпало бы не так много мучений.

Но перейдем к другому. Если природный разум тебе не подсказал, кто ты такой, ты должен был бы познать это из своих занятий, запомнить и постоянно твердить себе, что ты мужчина, созданный по образу и подобию Господа, творение совершенное, рожденное, чтобы властвовать, а не подчиняться.

Прекрасный пример явил нам Господь в лице праотца нашего, коего создал первым, а затем привел к нему всякую тварь и велел поименовать их всех и подчинить их себе, точно так же, как и женщину, единственную в мире, и только ее жадность, непослушание и настойчивость послужили причиной и основой всех наших бед.

От века был установлен такой порядок, как в древности, так и в наше время, как при папском престоле, так и в империях, королевствах, княжествах и провинциях, среди парода, судейских чиновников, священнослужителей и среди высоких особ, как духовного, так и светского звания, что только мужчине, а отнюдь не женщине дано господствовать и править теми и другими.

Столь веский и неопровержимый довод убедит всякого разумного человека в том, что мужчина но своему благородству намного превосходит женщину и любую другую тварь.

К тому же из сказанного вовсе не вытекает, что столь важное качество, как благородство, является привилегией каких-то исключительно достойных мужей, напротив, самые ничтожные наделены им все же в большей степени, нежели женщины или иные твари; отсюда следует заключить, что самый убогий, самый жалкий из мужчин на свете, если только он из лишен рассудка, стоит выше женщины, будь она даже самой выдающейся женщиной своего времени.

Итак, мужчина — благороднейшее из созданий, по замыслу творца немногим уступающее агнцам; и если таков даже последний из мужчин, что же сказать о том, кто за свои достоинства вознесен над другими? Каким должен быть тот, кого священная наука, философия, отделила от людей недальнего ума? Ты поднялся над ними благодаря рассудку и занятиям и с помощью божьей, в которой не отказано никому, кто о ней просит, удостоился стать в один ряд с лучшими из людей. Как же случилось, что ты не можешь познать самого себя? Как мог ты так низко пасть? Как же мало ты себя ценишь, если покорился подлой бабе и в безумии своем приписал ей качества, ею же презираемые! Я не могу успокоиться, пока думаю о тебе; чем больше думаю, тем больше тревожусь. Ты сам знаешь, что тебе свойственны любовь к уединению и неприязнь к толпе, теснящейся в храмах и других открытых доступу местах; вдали ото всех ты предаешься наукам и трудам, сочиняешь стихи, совершенствуешь ум и силишься добиться еще большего, по возможности приумножая делом, а не словом свою добрую славу, дабы впоследствии обрести спасение души и вечный покой, к чему справедливо стремится каждый и что является конечной целью твоих долгих стараний.

Пока ты пребудешь в лесах и безлюдье, тебя не покинут Кастальские нимфы, с которыми тоже надеются сравниться проклятые бабы; нимфы эти, как мне доподлинно известно, сияют небесной красотой; но они, прекрасные, никогда не станут тебя презирать и осмеивать и будут рады сопутствовать тебе в прогулках и вести с тобой беседу.

Читайте также:  Короткие стихи про собак: красивые маленькие стихотворения для детей, взрослых

И, как ты знаешь, ибо тебе они куда лучше знакомы, чем мне, они-то уж не затеют с тобой споров и разговоров о том, сколько нужно золы, чтобы высушить моток пряжи, и где ткут более тонкое полотно, в Витербо или в Риме; и о том, что булочница перекалила печь, а у служанки не взошло тесто, и метла опять пропала и нечем подмести в доме; не сообщат тебе, чем занимались прошлой ночью мона такая-то и мона такая-то, и сколько раз они прочитали «Отче наш» за время про поведи, и что надо бы сменить ленточки на платье а впрочем, можно оставить прежние; они не потребуют у тебя денег на румяна, на баночки с притираниями, на всяческие снадобья; напротив, ангельскими своими голосами они поведают тебе обо всем, чем славен мир от па-чала и до наших дней, и, сидя рядом с тобой в траве и цветах, под сладостной тенью, возле ключа [?], что никогда не иссякнет, они объяснят тебе, почему сменяют друг друга времена года и в чем причина затмений солнца и луны; каковы тайные свойства растений, которыми можно снискать дружелюбие диких зверей; куда улетает душа человека; что такое божественная доброта, не ведающая ни начала, ни конца, и какие ступени ведут к пей, ввысь, и сколь опасно сорваться с крутизны в противолежащую бездну; они прочитают тебе стихи Гомера, Вергилия и других великих древних поэтов, прочитают затем и твои, ежели ты захочешь. Красота их не разожжет в тебе постыдного пламени, но вовсе его притушит; а нравы их послужат безупречной основой для будущих твоих добродетельных творений.

Зачем же ты, имея возможность проводить с ними время когда угодно и сколько угодно, ищешь чего-то под вдовьим, или, вернее, дьявольским, покровом, где можно легко наткнуться на такое, от чего станет тошно? Ах, как справедливо поступили бы те прекраснейшие девы, когда бы изгнали тебя из своего дивного круга, как недостойного! Как часто вожделел ты к женщинам, как часто уходил от них безобразным и зловонным и шел к чистейшим нимфам, не стыдясь своего животного состояния! Право, если ты не одумаешься, они и впрямь тебя прогонят, и поделом тебе будет. Они ведь тоже способны гневаться, как и те, что зовут себя дамами, не будучи таковыми. Подумай же и представь себе, каким это будет для тебя позором.

Сдается мне, я высказал все, что хотел, о тех, кого тебе следовало бы вспомнить, прежде чем подставлять шею под несносное ярмо женщины, сверх меры тобой воспетой; а теперь, дабы ты не воображал, что она хоть чем-то отличается от прочих, я открою тебе не только обещанное (в чем ты сам не мог толком разобраться), но и другое — кто такая и как ведет себя та, чьим рабом ты, безумец, стал себе на горе; и ты поймешь, к кому ты попал в руки по собственной греховности и излишнему легковерию.

Впервые я постиг, что такое эта женщина, а вернее — чудовище, только после свадьбы, ибо, оставшись в одиночестве, то ли за грехи мои, то ли по воле божьей после смерти первой жены, причинившей мне в свое время несравнимо меньше горестей, я вторично сочетался браком, как того желали и требовали мои родные и друзья, хотя еще очень плохо знал будущую жену.

Источник: http://bonread.ru/dghovanni-bokkachcho-voron.html?page=6

Читать Амето

Джованни Боккаччо

Амето

Комедия флорентийских нимф

Здесь начинается комедия флорентийских нимф

I

Разнообразные события, необычайные превратности жизни, изменчивые милости фортуны постоянно вносят тревогу и томление в души живущих: оттого-то одним отрадны рассказы о кровопролитных битвах, другим – о честолюбивых победах, третьим – о мудром заключении мира, а четвертым – о любовных делах.

Одни – таких много – с охотой слушают о тяготах и бедствиях Кира, Персея [1], Креза [2] и прочих; ведь если знаешь, что не тебе первому и единственному пришлось худо, легче сносишь собственные невзгоды.

Другие, удачливые в стяжании благ, горделиво тешат ум рассказами о великих подвигах Ксеркса [3], богатствах Дария [4], щедрости Александра [5], счастливом возвышении Цезаря и, точно для того, чтобы потом рухнуть с большей высоты, постоянно устремляют помыслы к высокому, избегая смиренного.

А третьи, раненные двоевидным сыном Венеры, обретают утешение или отраду в любовных историях древности – в который раз с вожделеющим сердцем похищают Елену, разжигают любовью Дидону, оплакивают Гипсипилу и замышляют обмануть Медею.

Но павший не подымется, найдя товарищей по несчастью; время, как ни медли, не остановится; взнесенный фортуной не удержит своего счастья, цепляясь памятью за чужое; и только читая о прошлой любви, с тем большей охотой разжигаешься новой любовью: вот почему я, с должным почтением служа Амуру, и никому более, воедино собрал здесь разрозненные усилия, в надежде, что, обдумав мой труд, никто не станет хулить восхваляемого мною. Сострадательный сын Цитереи [6], в ее водах закаляющий стрелы, извлекает из жаркой груди людей вздохи иные, нежели Рамнузия [7]: те вздохи вызваны злополучной долей, эти надеждой на желанную радость; те свидетельствуют о постылой холодности, эти о любовном жаре. Амур – наставник и учитель жизни, он изгоняет из сердец легкомыслие, низость, жестокость и алчность и бдительно заботится о том, чтобы его подданные были деятельны, великодушны, щедры и украшены любезностью; всех, кто служит ему верой и правдой, он приводит к радостному концу, осияв лучами своей звезды, и вознесенные им не боятся крушений.

Много похвал сведя воедино, скажем, что силой его удерживается в движении небо, его вечным законом направляются звезды, а в живущих укрепляется воля к добрым делам. О любви с охотой слушал бы Крез в огне, Кир в крови, Кодр [8] в бедности, а Эдип в вечном мраке [9].

И Марс, внимая любовным историям, сложил бы оружие или, если надо, пустил в ход с большим рвением; Паллада и та, слушая о проделках Амура, порой так смягчается душою, что прерывает излюбленные занятия; и мощная Минерва укрощается, слушая о любви; и холодная Диана теплеет, и Аполлон пламеннее шлет стрелы. Что же еще? Сатиры, нимфы, дриады, наяды и прочие полубоги, служа Амуру, обретают благообразие, – словом, его дела всем по душе. Найдется ли здравый умом человек, который ради иной заботы откажется служить под началом такого вождя? Нет, конечно, а если найдется, то уж, верно, это буду не я. А раз я ему служу, как я и делаю в угоду своей душе ради дамы, прекраснее коей не создала ни мудрая природа, ни изощреннейшее искусство, то мне пристало воспеть не триумфы Марса, и не разнузданность Вакха, и не изобилье Цереры, а победы моего властелина. Ими полнится земля и небо; счесть их труднее, чем звезды или морской песок.

Поэтому голосом, подобающим моему скромному состоянию, не боясь упреков, не как поэт, но как влюбленный, воспою я свою даму.

И, обойдя молчаньем то время – как будто его не бывало, – когда Любовь, может быть несправедливо, казалась мне мученьем, – чтобы одарить надеждой тех, кому она мученье теперь, и возрадовать тех, кто счастливо владеет сим благом, – я на свой лад расскажу о сокровищах, какие мне, недостойному, были явлены на земле. И да внемлют мне любящие, до прочих мне нет дела, пусть предаются своим заботам.

Читайте также:  Стихи про елку: красивые стихотворения про новогоднюю ёлку для детей поэтов классиков

II

Орфея встарь подвигнувшая сила

сойти за Эвридикою в Аид

желанную подругу возвратила

тому, кто улестил угрюмый Дит

своей кифары сладостным звучаньем;

святая сила мне теперь велит,

исполнившись и дерзостью и тщаньем,

твой, Цитерея, восхвалить завет

и твой чертог прославить величаньем.

Во имя Неба, где среди планет

сияешь ты, прекраснее стократно,

чем та, которой Феб [10] дарует свет;

и ради Марса, чья беда понятна,

и бедного Энея, и того,

кто всех тебе милее [11], вероятно, —

от Мирры получила ты его;

и в честь огня святого, чей служитель,

пою причину пыла моего,

когда твоя счастливая обитель

за Солнцем, где живет могучий бык, [12]

Европы легковерной похититель,

ты позаботься, чтобы я постиг

с достойной силой сил твоих истоки,

и сообразный чувству дай язык,

который бы достигнул подоплеки

и описал божественность твою,

дающую столь дивные уроки.

Еще Эроту славу воздаю

и стрелы золотые и победу

над Аполлоном радостно пою;

прошу его, счастливца-непоседу,

я ради нимф (но вряд ли хоть одна

такому приглянулась сердцееду

или в любовный список внесена),

молю его и нощно я и денно

в моем убавить сердце пламена

от пылких стрел – иначе непременно

зажженный ими сладостный недуг

меня дотла испепелит мгновенно.

Пускай уж лучше повествует дух,

не побежденный страхом и свободный,

то, чем пленились и глаза и слух.

А ты, что красотою благородной

нежна, ясна, прелестна и славна,

благая донна, светоч путеводный,

кому душа верна и предана

настолько, что не мыслит о награде

и счастьем среди мук упоена,

моли богов – твоих молений ради

все ниспослать готовы небеса;

но ты проси не о земной усладе,

а чтобы тот, кому твоя краса

огнем неутолимым сердце гложет,

твои сумел восславить чудеса.

Ужели кто из олимпийцев может

божественной такой не внять мольбе?

Любой бессмертный тотчас же предложит

среди бессмертных место и тебе,

и ты тогда из горнего чертога

ко мне склонись и призови к себе;

хоть значу я не очень-то и много,

но без тебя мне и надежды нет;

пребудь со мной, опора и подмога,

подай мне благодетельный совет,

а я, руководим твоим указом,

прославлюсь между тем на целый свет.

Ты видишь – пламенеет пылкий разум

и ждет поддержки, к прочим божествам

он равнодушен, раб твоим приказам;

и, уподобив дивным волшебствам,

я помощь ту почту небесным даром

и силу страсти передам словам;

и докажу, что скаредно недаром

Юпитер прочих красотой дарил,

глаза твои переполняя жаром,

и расточителен в щедротах был,

тебя даря прелестным окруженьем,

которое я, недостойный, зрил,

меж тем как птицы дивным песнопеньем

с цветущих лавров оглашали луг,

и был изящен речью и движеньем

тебе во всем сопутствующий круг,

вкушающий беспечности щедроты,

в делах любви исполненный заслуг;

и вот я жду благой твоей заботы,

чтоб крепче сладилась строка к строке,

а слогу моему прости просчеты —

пишу таким, какой мне по руке,

себе ища твоей хвалы сердечной,

тебе – хвалы на всяком языке

во славе неземной и вековечной.

вернуться

Персей – последний македонский царь, разгромлен римлянами в 168 г. до н. в.

вернуться

Крез – последний лидийский царь, пленен Киром в 546 г. до н. э.

вернуться

Ксеркс – персидский царь (485—465 гг. до н. э.); предпринял поход на Грецию.

вернуться

Дарий – персидский царь (521—485 гг. до н. э.); законодатель и полководец.

вернуться

Александр – Александр Македонский (336—323 гг. до н. э.).

вернуться

Сын Цитереи – сын Венеры, Амур.

вернуться

Рамнузия – эпитет Немезиды, богини возмездия; у Боккаччо Рамнузия отождествляется с Фортуной.

вернуться

Кодр – вошедшее в поговорку имя бедняка из третьей сатиры Ювенала; возможно, Боккаччо смешивал его с Кодром, легендарным царем Аттики.

вернуться

Эдип в вечном мраке. – Имеется в виду самоослепление Эдипа.

вернуться

…та, которой Феб… – Луна, отражающая свет Солнца (Феба).

вернуться

кто, всех тебе милее… – Адонис, возлюбленный Венеры, сын Мирры и Кинира, растерзанный вепрем.

вернуться

Могучий бык – Юпитер, под видом быка похитивший Европу.

Источник: http://online-knigi.com/page/3987

Джованни Боккаччо – Амето

Орфея встарь подвигнувшая силасойти за Эвридикою в Аид

желанную подругу возвратила

тому, кто улестил угрюмый Дитсвоей кифары сладостным звучаньем;

святая сила мне теперь велит,

исполнившись и дерзостью и тщаньем,твой, Цитерея, восхвалить завет

и твой чертог прославить величаньем.

Во имя Неба, где среди планетсияешь ты, прекраснее стократно,

чем та, которой Феб[10] дарует свет;

и ради Марса, чья беда понятна,и бедного Энея, и того,

кто всех тебе милее[11], вероятно, –

от Мирры получила ты его;и в честь огня святого, чей служитель,

пою причину пыла моего,

когда твоя счастливая обитель
за Солнцем, где живет могучий бык,[12]
Европы легковерной похититель,ты позаботься, чтобы я постигс достойной силой сил твоих истоки,

и сообразный чувству дай язык,

который бы достигнул подоплекии описал божественность твою,

дающую столь дивные уроки.

Еще Эроту славу воздаюи стрелы золотые и победу

над Аполлоном радостно пою;

прошу его, счастливца-непоседу,я ради нимф (но вряд ли хоть одна

такому приглянулась сердцееду

или в любовный список внесена),молю его и нощно я и денно

в моем убавить сердце пламена

от пылких стрел – иначе непременнозажженный ими сладостный недуг

меня дотла испепелит мгновенно.

Пускай уж лучше повествует дух,не побежденный страхом и свободный,

то, чем пленились и глаза и слух.

А ты, что красотою благороднойнежна, ясна, прелестна и славна,

благая донна, светоч путеводный,

кому душа верна и предананастолько, что не мыслит о награде

и счастьем среди мук упоена,

моли богов – твоих молений радивсе ниспослать готовы небеса;

но ты проси не о земной усладе,

а чтобы тот, кому твоя красаогнем неутолимым сердце гложет,

твои сумел восславить чудеса.

Ужели кто из олимпийцев можетбожественной такой не внять мольбе?

Любой бессмертный тотчас же предложит

среди бессмертных место и тебе,и ты тогда из горнего чертога

ко мне склонись и призови к себе;

хоть значу я не очень-то и много,но без тебя мне и надежды нет;

пребудь со мной, опора и подмога,

подай мне благодетельный совет,а я, руководим твоим указом,

прославлюсь между тем на целый свет.

Ты видишь – пламенеет пылкий разуми ждет поддержки, к прочим божествам

он равнодушен, раб твоим приказам;

и, уподобив дивным волшебствам,я помощь ту почту небесным даром

и силу страсти передам словам;

и докажу, что скаредно недаромЮпитер прочих красотой дарил,

глаза твои переполняя жаром,

и расточителен в щедротах был,тебя даря прелестным окруженьем,

которое я, недостойный, зрил,

меж тем как птицы дивным песнопеньемс цветущих лавров оглашали луг,

и был изящен речью и движеньем

тебе во всем сопутствующий круг,вкушающий беспечности щедроты,

в делах любви исполненный заслуг;

и вот я жду благой твоей заботы,чтоб крепче сладилась строка к строке,

а слогу моему прости просчеты –

пишу таким, какой мне по руке,себе ища твоей хвалы сердечной,

тебе – хвалы на всяком языке

во славе неземной и вековечной.

Источник: https://profilib.org/chtenie/44318/dzhovanni-bokkachcho-ameto.php

Ссылка на основную публикацию