Данте алигьери – песнь 33: рай: божественная комедия: читать стих, текст стихотворения поэта классика

Данте Алигьери – Песнь 33

Я дева мать, дочь своего же сына, Смиренней и возвышенней всего,

Предъизбранная промыслом вершина,

В тебе явилось наше естество Столь благородным, что его творящий

Не пренебрег твореньем стать его.

В твоей утробе стала вновь горящей Любовь, чьим жаром; райский цвет возник,

Раскрывшийся в тиши непреходящей.

Здесь ты для нас — любви полдневный миг; А в дельном мире, смертных напояя,

Ты — упования живой родник.

Ты так властна, и мощь твоя такая, Что было бы стремить без крыл полет —

Ждать милости, к тебе не прибегая.

Не только тем, кто просит, подает Твоя забота помощь и спасенье,

Но просьбы исполняет наперед.

Ты — состраданье, ты — благоволенье, Ты — всяческая щедрость, ты одна —

Всех совершенств душевных совмещенье!

Он, человек, который ото дна Вселенной вплоть досюда, часть за частью,

Селенья духов обозрел сполна,

К тебе зовет о наделенье властью Столь мощною очей его земных,

Чтоб их вознесть к Верховнейшему Счастью.

И я, который ради глаз моих Так не молил о вспоможенье взгляду,

Взношу мольбы, моля услышать их:

Развей пред ним последнюю преграду Телесной мглы своей мольбой о нем

И высшую раскрой ему Отраду.

Еще, царица, властная во всем, Молю, чтоб он с пути благих исканий,

Узрев столь много, не сошел потом.

Смири в нем силу смертных порываний! Взгляни: вслед Беатриче весь собор,

Со мной прося, сложил в молитве длани!»

Возлюбленный и чтимый богом взор Нам показал, к молящему склоненный,

Что милостивым будет приговор;

Затем вознесся в Свет Неомраченный, Куда нельзя и думать, чтоб летел

Вовеки взор чей-либо сотворенный.

И я, уже предчувствуя предел Всех вожделений, поневоле, страстно

Предельным ожиданьем пламенел.

Бернард с улыбкой показал безгласно, Что он меня взглянуть наверх зовет;

Но я уже так сделал самовластно.

Мои глаза, с которых спал налет, Все глубже и все глубже уходили

В высокий свет, который правда льет.

И здесь мои прозренья упредили Глагол людей; здесь отступает он,

А памяти не снесть таких обилии.

Как человек, который видит сон И после сна хранит его волненье,

А остального самый след сметен,

Таков и я, во мне мое виденье Чуть теплится, но нега все жива

И сердцу источает наслажденье;

Так топит снег лучами синева; Так легкий ветер, листья взвив гурьбою,

Рассеивал Сибиллины слова.

О Вышний Свет, над мыслию земною Столь вознесенный, памяти моей.

Верни хоть малость виденного мною

И даруй мне такую мощь речей, Чтобы хоть искру славы заповедной

Я сохранил для будущих людей!

В моем уме ожив, как отсвет бледный, И сколько-то в стихах моих звуча,

Понятней будет им твой блеск победный.

Свет был так резок, зренья не мрача, Что, думаю, меня бы ослепило,

Когда я взор отвел бы от луча.

Меня, я помню, это окрылило, И я глядел, доколе в вышине

Не вскрылась Нескончаемая Сила.

О щедрый дар, подавший смелость мне Вонзиться взором в Свет Неизреченный

И созерцанье утолить вполне!

Я видел — в этой глуби сокровенной Любовь как в книгу некую сплела

То, что разлистано по всей вселенной:

Суть и случайность, связь их и дела, Все — слитое столь дивно для сознанья,

Что речь моя как сумерки тускла.

Я самое начало их слиянья, Должно быть, видел, ибо вновь познал,

Так говоря, огромность ликованья.

Единый миг мне большей бездной стал, Чем двадцать пять веков — затее смелой,

Когда Нептун тень Арго увидал.

Как разум мои взирал, оцепенелый, Восхищен, пристален и недвижим

И созерцанием опламенелый.

В том Свете дух становится таким, Что лишь к нему стремится неизменно,

Не отвращаясь к зрелищам иным;

Затем что все, что сердцу вожделенно, Все благо — в нем, и вне его лучей

Порочно то, что в нем всесовершенно.

Отныне будет речь моя скудней, — Хоть и немного помню я, — чем слово

Младенца, льнущего к сосцам грудей,

Не то, чтоб свыше одного простого Обличия тот Свет живой вмещал:

Он все такой, как в каждый миг былого;

Но потому, что взор во мне крепчал, Единый облик, так как я при этом

Менялся сам, себя во мне менял.

Я увидал, объят Высоким Светом И в ясную глубинность погружен,

Три равноемких круга, разных цветом.

Один другим, казалось, отражен, Как бы Ирида от Ириды встала;

А третий — пламень, и от них рожден.

О, если б слово мысль мою вмещало, — Хоть перед тем, что взор увидел мой,

Мысль такова, что мало молвить: «Мало»!

О Вечный Свет, который лишь собой Излит и постижим и, постигая,

Постигнутый, лелеет образ свой!

Круговорот, который, возникая, В тебе сиял, как отраженный свет, —

Когда его я обозрел вдоль края,

Внутри, окрашенные в тот же цвет, Явил мне как бы наши очертанья;

И взор мой жадно был к нему воздет.

Как геометр, напрягший все старанья, Чтобы измерить круг, схватить умом

Искомого не может основанья,

Таков был я при новом диве том: Хотел постичь, как сочетаны были

Лицо и круг в слиянии своем;

Но собственных мне было мало крылий; И тут в мой разум грянул блеск с высот,

Неся свершенье всех его усилий.

Здесь изнемог высокий духа взлет; Но страсть и волю мне уже стремила,

Как если колесу дан ровный ход,

Любовь, что движет солнце и светила.

Популярные тематики стихов

Читать стих поэта Данте Алигьери — Песнь 33: РАЙ: Божественная комедия на сайте РуСтих: лучшие, красивые стихотворения русских и зарубежных поэтов классиков о любви, природе, жизни, Родине для детей и взрослых.

Источник: https://rustih.ru/dante-aligeri-pesn-33-raj-bozhestvennaya-komediya/

Знаменитые стихи – сонеты Данте в переводе на русский язык

Алигьери Данте

Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Каков он был, о, как произнесу, Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

Чей давний ужас в памяти несу!

Так горек он, что смерть едва ль не слаще. Но, благо в нем обретши навсегда,

Скажу про все, что видел в этой чаще.

Не помню сам, как я вошел туда, Настолько сон меня опутал ложью,

Когда я сбился с верного следа.

Но к холмному приблизившись подножью, Которым замыкался этот дол,

Мне сжавший сердце ужасом и дрожью,

Я увидал, едва глаза возвел, Что свет планеты, всюду путеводной,

Уже на плечи горные сошел.

Тогда вздохнула более свободной И долгий страх превозмогла душа,

Измученная ночью безысходной.

И словно тот, кто, тяжело дыша, На берег выйдя из пучины пенной,

Глядит назад, где волны бьют, страша,

Так и мой дух, бегущий и смятенный, Вспять обернулся, озирая путь,

Всех уводящий к смерти предреченной.

Когда я телу дал передохнуть, Я вверх пошел, и мне была опора

В стопе, давившей на земную грудь.

И вот, внизу крутого косогора, Проворная и вьющаяся рысь,

Вся в ярких пятнах пестрого узора.

Она, кружа, мне преграждала высь, И я не раз на крутизне опасной

Возвратным следом помышлял спастись.

Был ранний час, и солнце в тверди ясной Сопровождали те же звезды вновь,

Что в первый раз, когда их сонм прекрасный

Божественная двинула Любовь. Доверясь часу и поре счастливой,

Уже не так сжималась в сердце кровь

При виде зверя с шерстью прихотливой; Но, ужасом опять его стесня,

Читайте также:  Данте алигьери - песнь 30: чистилище: божественная комедия: читать стих, текст стихотворения поэта классика

Навстречу вышел лев с подъятой гривой.

Он наступал как будто на меня, От голода рыча освирепело

И самый воздух страхом цепеня.

И с ним волчица, чье худое тело, Казалось, все алчбы в себе несет;

Немало душ из-за нее скорбело.

Меня сковал такой тяжелый гнет, Перед ее стремящим ужас взглядом,

Что я утратил чаянье высот.

И как скупец, копивший клад за кладом, Когда приблизится пора утрат,

Скорбит и плачет по былым отрадам,

Так был и я смятением объят, За шагом шаг волчицей неуемной

Туда теснимый, где лучи молчат.

Пока к долине я свергался темной, Какой-то муж явился предо мной,

От долгого безмолвья словно томный.

Его узрев среди пустыни той: “Спаси, – воззвал я голосом унылым, –

Будь призрак ты, будь человек живой!”

Он отвечал: “Не человек; я был им; Я от ломбардцев низвожу мой род,

И Мантуя была их краем милым.

Рожден sub Julio, хоть в поздний год, Я в Риме жил под Августовой сенью,

Когда еще кумиры чтил народ.

Я был поэт и вверил песнопенью, Как сын Анхиза отплыл на закат

От гордой Трои, преданной сожженью.

Но что же к муке ты спешишь назад? Что не восходишь к выси озаренной,

Началу и причине всех отрад?”

“Так ты Вергилий, ты родник бездонный, Откуда песни миру потекли? –

Ответил я, склоняя лик смущенный. –

О честь и светоч всех певцов земли, Уважь любовь и труд неутомимый,

Что в свиток твой мне вникнуть помогли!

Ты мой учитель, мой пример любимый; Лишь ты один в наследье мне вручил

Прекрасный слог, везде превозносимый.

Смотри, как этот зверь меня стеснил! О вещий муж, приди мне на подмогу,

Я трепещу до сокровенных жил!”

“Ты должен выбрать новую дорогу, – Он отвечал мне, увидав мой страх, –

И к дикому не возвращаться логу;

Волчица, от которой ты в слезах, Всех восходящих гонит, утесняя,

И убивает на своих путях;

Она такая лютая и злая, Что ненасытно будет голодна,

Вслед за едой еще сильней алкая.

Со всяческою тварью случена, Она премногих соблазнит, но славный

Нагрянет Пес, и кончится она.

Не прах земной и не металл двусплавный, А честь, любовь и мудрость он вкусит,

Меж войлоком и войлоком державный.

Италии он будет верный щит, Той, для которой умерла Камилла,

И Эвриал, и Турн, и Нис убит.

Свой бег волчица где бы ни стремила, Ее, нагнав, он заточит в Аду,

Откуда зависть хищницу взманила.

И я тебе скажу в свою чреду: Иди за мной, и в вечные селенья

Из этих мест тебя я приведу,

И ты услышишь вопли исступленья И древних духов, бедствующих там,

О новой смерти тщетные моленья;

Потом увидишь тех, кто чужд скорбям Среди огня, в надежде приобщиться

Когда-нибудь к блаженным племенам.

Но если выше ты захочешь взвиться, Тебя душа достойнейшая ждет:

С ней ты пойдешь, а мы должны проститься;

Царь горних высей, возбраняя вход В свой город мне, врагу его устава,

Тех не впускает, кто со мной идет.

Он всюду царь, но там его держава; Там град его, и там его престол;

Блажен, кому открыта эта слава!”

“О мой поэт, – ему я речь повел, – Молю Творцом, чьей правды ты не ведал:

Чтоб я от зла и гибели ушел,

Яви мне путь, о коем ты поведал, Дай врат Петровых мне увидеть свет

И тех, кто душу вечной муке предал”.

Он двинулся, и я ему вослед.

Источник: https://docfish.ru/documents/stihotvorenie-dante-perevod-russkiy-yazyk-well-known-translate-russian-language-poems

Божественная комедия » Ад » Песнь первая

1        Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

4        Каков он был, о, как произнесу,

Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

Чей давний ужас в памяти несу!

7        Так горек он, что смерть едва ль не слаще.

Но, благо в нем обретши навсегда,

Скажу про все, что видел в этой чаще.

10      Не помню сам, как я вошел туда,

Настолько сон меня опутал ложью,

Когда я сбился с верного следа.

13      Но к холмному приблизившись подножью,

Которым замыкался этот дол,

Мне сжавший сердце ужасом и дрожью,

16      Я увидал, едва глаза возвел,

Что свет планеты, всюду путеводной,

Уже на плечи горные сошел.

19      Тогда вздохнула более свободной

И долгий страх превозмогла душа,

Измученная ночью безысходной.

22      И словно тот, кто, тяжело дыша,

На берег выйдя из пучины пенной,

Глядит назад, где волны бьют, страша,

25      Так и мой дух, бегущий и смятенный,

Вспять обернулся, озирая путь,

Всех уводящий к смерти предреченной.

28      Когда я телу дал передохнуть,

Я вверх пошел, и мне была опора

В стопе, давившей на земную грудь.

31      И вот, внизу крутого косогора,

Проворная и вьющаяся рысь,

Вся в ярких пятнах пестрого узора.

34      Она, кружа, мне преграждала высь,

И я не раз на крутизне опасной

Возвратным следом помышлял спастись.

37      Был ранний час, и солнце в тверди ясной

Сопровождали те же звезды вновь,

Что в первый раз, когда их сонм прекрасный

40      Божественная двинула Любовь.

Доверясь часу и поре счастливой,

Уже не так сжималась в сердце кровь

43      При виде зверя с шерстью прихотливой;

Но, ужасом опять его стесня,

Навстречу вышел лев с подъятой гривой.

46      Он наступал как будто на меня,

От голода рыча освирепело

И самый воздух страхом цепеня.

49      И с ним волчица, чье худое тело,

Казалось, все алчбы в себе несет;

Немало душ из-за нее скорбело.

52      Меня сковал такой тяжелый гнет,

Перед ее стремящим ужас взглядом,

Что я утратил чаянье высот.

55      И как скупец, копивший клад за кладом,

Когда приблизится пора утрат,

Скорбит и плачет по былым отрадам,

58      Так был и я смятением объят,

За шагом шаг волчицей неуемной

Туда теснимый, где лучи молчат.

61      Пока к долине я свергался темной,

Какой-то муж явился предо мной,

От долгого безмолвья словно томный.

64      Его узрев среди пустыни той:

«Спаси, – воззвал я голосом унылым, –

Будь призрак ты, будь человек живой!»

67      Он отвечал: «Не человек; я был им;

Я от ломбардцев низвожу мой род,

И Мантуя была их краем милым.

70      Рожден sub Julio, хоть в поздний год,

Я в Риме жил под Августовой сенью,

Когда еще кумиры чтил народ.

73      Я был поэт и вверил песнопенью,

Как сын Анхиза отплыл на закат

От гордой Трои, преданной сожженью.

76      Но что же к муке ты спешишь назад?

Что не восходишь к выси озаренной,

Началу и причине всех отрад?»

79      «Так ты Вергилий, ты родник бездонный,

Откуда песни миру потекли? –

Ответил я, склоняя лик смущенный. –

82      О честь и светоч всех певцов земли,

Уважь любовь и труд неутомимый,

Что в свиток твой мне вникнуть помогли!

85      Ты мой учитель, мой пример любимый;

Лишь ты один в наследье мне вручил

Прекрасный слог, везде превозносимый.

88      Смотри, как этот зверь меня стеснил!

О вещий муж, приди мне на подмогу,

Читайте также:  Стихи про детский сад: детские, красивые стихотворения о садике для детей классиков

Я трепещу до сокровенных жил!»

91      «Ты должен выбрать новую дорогу, –

Он отвечал мне, увидав мой страх, –

И к дикому не возвращаться логу;

94      Волчица, от которой ты в слезах,

Всех восходящих гонит, утесняя,

И убивает на своих путях;

97      Она такая лютая и злая,

Что ненасытно будет голодна,

Вслед за едой еще сильней алкая.

100      Со всяческою тварью случена,

Она премногих соблазнит, но славный

Нагрянет Пес, и кончится она.

103      Не прах земной и не металл двусплавный,

А честь, любовь и мудрость он вкусит,

Меж войлоком и войлоком державный.

106      Италии он будет верный щит,

Той, для которой умерла Камилла,

И Эвриал, и Турн, и Нис убит.

109      Свой бег волчица где бы ни стремила,

Ее, нагнав, он заточит в Аду,

Откуда зависть хищницу взманила.

112      И я тебе скажу в свою чреду:

Иди за мной, и в вечные селенья

Из этих мест тебя я приведу,

115      И ты услышишь вопли исступленья

И древних духов, бедствующих там,

О новой смерти тщетные моленья;

118      Потом увидишь тех, кто чужд скорбям

Среди огня, в надежде приобщиться

Когда-нибудь к блаженным племенам.

121      Но если выше ты захочешь взвиться,

Тебя душа достойнейшая ждет:

С ней ты пойдешь, а мы должны проститься;

124      Царь горних высей, возбраняя вход

В свой город мне, врагу его устава,

Тех не впускает, кто со мной идет.

127      Он всюду царь, но там его держава;

Там град его, и там его престол;

Блажен, кому открыта эта слава!»

130      «О мой поэт, – ему я речь повел, –

Молю Творцом, чьей правды ты не ведал:

Чтоб я от зла и гибели ушел,

133      Яви мне путь, о коем ты поведал,

Дай врат Петровых мне увидеть свет

И тех, кто душу вечной муке предал».

136      Он двинулся, и я ему вослед.

Источник: http://dante.velchel.ru/index.php?cnt=8&sub=2&part=24

Данте Алигьери Божественная комедия Читать

Песнь первая

Лес – Холм спасения – Три зверя – Вергилий

1

Земную жизнь пройдя до половины,[1]

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

4

Каков он был, о, как произнесу,

Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

Чей давний ужас в памяти несу!

7

Так горек он, что смерть едва ль не слаще.

Но, благо в нем обретши навсегда,

Скажу про все, что видел в этой чаще.

10

Не помню сам, как я вошел туда,

Настолько сон меня опутал ложью,

Когда я сбился с верного следа.

13

Но к холмному приблизившись подножью,[2]

Которым замыкался этот дол,

Мне сжавший сердце ужасом и дрожью,

16

Я увидал, едва глаза возвел,

Что свет планеты,[3] всюду путеводной,

Уже на плечи горные сошел.

19

Тогда вздохнула более свободной

И долгий страх превозмогла душа,

Измученная ночью безысходной.

22

И словно тот, кто, тяжело дыша,

На берег выйдя из пучины пенной,

Глядит назад, где волны бьют, страша,

25

Так и мой дух, бегущий и смятенный,

Вспять обернулся, озирая путь,

Всех уводящий к смерти предреченной.

28

Когда я телу дал передохнуть,

Я вверх пошел, и мне была опора

В стопе, давившей на земную грудь.

31

И вот, внизу крутого косогора,

Проворная и вьющаяся рысь,

Вся в ярких пятнах пестрого узора.

34

Она, кружа, мне преграждала высь,

И я не раз на крутизне опасной

Возвратным следом помышлял спастись.

37

Был ранний час, и солнце в тверди ясной

Сопровождали те же звезды вновь,[4]

Что в первый раз, когда их сонм прекрасный

40

Божественная двинула Любовь.

Доверясь часу и поре счастливой,

Уже не так сжималась в сердце кровь

43

При виде зверя с шерстью прихотливой;

Но, ужасом опять его стесня,

Навстречу вышел лев с подъятой гривой.

46

Он наступал как будто на меня,

От голода рыча освирепело

И самый воздух страхом цепеня.

49

И с ним волчица, чье худое тело,

Казалось, все алчбы в себе несет;

Немало душ из-за нее скорбело.

52

Меня сковал такой тяжелый гнет,

Перед ее стремящим ужас взглядом,

Что я утратил чаянье высот.

55

И как скупец, копивший клад за кладом,

Когда приблизится пора утрат,

Скорбит и плачет по былым отрадам,

58

Так был и я смятением объят,

За шагом шаг волчицей неуемной

Туда теснимый, где лучи молчат.[5]

61

Пока к долине я свергался темной,

Какой-то муж[6] явился предо мной,

От долгого безмолвья словно томный.

64

Его узрев среди пустыни той:

«Спаси, – воззвал я голосом унылым, –

Будь призрак ты, будь человек живой!»

67

Он отвечал: «Не человек; я был им;

Я от ломбардцев низвожу мой род,

И Мантуя[7] была их краем милым.

70

Рожден sub Julio,[8] хоть в поздний год,

Я в Риме жил под Августовой сенью,[9]

Когда еще кумиры чтил народ.

73

Я был поэт и вверил песнопенью,

Как сын Анхиза[10] отплыл на закат

От гордой Трои, преданной сожженью.

76

Но что же к муке ты спешишь назад?

Что не восходишь к выси озаренной,

Началу и причине всех отрад?»

79

«Так ты Вергилий, ты родник бездонный,

Откуда песни миру потекли? –

Ответил я, склоняя лик смущенный. –

82

О честь и светоч всех певцов земли,

Уважь любовь и труд неутомимый,

Что в свиток твой мне вникнуть помогли!

85

Ты мой учитель, мой пример любимый;

Лишь ты один в наследье мне вручил

Прекрасный слог, везде превозносимый.

88

Смотри, как этот зверь меня стеснил!

О вещий муж, приди мне на подмогу,

Я трепещу до сокровенных жил!»

91

«Ты должен выбрать новую дорогу,[11] –

Он отвечал мне, увидав мой страх, –

И к дикому не возвращаться логу;

94

Волчица, от которой ты в слезах,

Всех восходящих гонит, утесняя,

И убивает на своих путях;

97

Она такая лютая и злая,

Что ненасытно будет голодна,

Вслед за едой еще сильней алкая.

100

Со всяческою тварью случена,

Она премногих соблазнит, но славный

Нагрянет Пес.[12] и кончится она.

103

Не прах земной и не металл двусплавный,[13]

А честь, любовь и мудрость он вкусит,

Меж войлоком и войлоком[14] державный.

106

Италии он будет верный щит,

Той, для которой умерла Камилла,

И Эвриал, и Турн, и Нис убит.[15]

109

Свой бег волчица где бы ни стремила,

Ее, нагнав, он заточит в Аду,

Откуда зависть хищницу взманила.

112

И я тебе скажу в свою чреду:

Иди за мной, и в вечные селенья

Из этих мест тебя я приведу,

115

И ты услышишь вопли исступленья

И древних духов, бедствующих там,

О новой смерти тщетные моленья;[16]

118

Потом увидишь тех, кто чужд скорбям

Среди огня, в надежде приобщиться

Когда-нибудь к блаженным племенам.

121

Но если выше ты захочешь взвиться,

Тебя душа достойнейшая[17] ждет:

С ней ты пойдешь, а мы должны проститься;

124

Царь горних высей, возбраняя вход

В свой город мне, врагу его устава,

Тех не впускает, кто со мной идет.

127

Он всюду царь, но там его держава;

Там град его, и там его престол;

Блажен, кому открыта эта слава!»

130

«О мой поэт, – ему я речь повел, –

Молю Творцом, чьей правды ты не ведал:

Чтоб я от зла и гибели ушел,

133

Яви мне путь, о коем ты поведал,

Дай врат Петровых[18] мне увидеть свет

И тех, кто душу вечной муке предал».

136

Он двинулся, и я ему вослед.

Источник: http://www.100bestbooks.ru/read_book.php?item_id=4473

Божественная комедия

Данте Алигьери

Предисловие

(К. ДЕРЖАВИН)

«Божественная Комедия» возникла в тревожные ранние годы XIV века из бурливших напряженной политической борьбой глубин национальной жизни Италии.

Для будущих – близких и далеких – поколений она осталась величайшим памятником поэтической культуры итальянского народа, воздвигнутым на рубеже двух исторических эпох Энгельс писал: «Конец феодального средневековья, начало современной капталистической эры отмечены колоссальной фигурой.

Это – итальянец Данте, последний поэт средневековья и вместе с тем первый поэт новою времени» {К.Маркс и Ф.Энгельс. Сочинения, т. 22, изд. 2-е, с. 382.}.

«Суровый Дант» – так назвал творца «Божественной Комедии» Пушкин – совершил свой великий поэтический труд в горькие годы изгнания и странствий, на которые осудила его восторжествовавшая в 1301 году в буржуазно-демократической Флоренции партия «черных» – сторонников папы и представителей интересов дворянско-буржуазной верхушки богатой республики. Во Флоренции – этом крупнейшем центре итальянской экономической и культурной жизни средневековья – Данте Алигьери родился, вырос и возмужал в атмосфере, раскаленной жаждой богатства и власти, раздираемой политическими страстями и волнуемой жестокими междоусобиями. Здесь, в этом муравейнике торговли, городе ремесленников и знатных купцов, банкиров и надменных феодальных грандов, в городе-государстве, гордом своим достатком и давней независимостью, своими древними цеховыми правами и своей демократической конституцией – «Установлениями правосудия» (1293 г.), рано образуется один из крупнейших центров того мощного общественно-культурного движения, которое составило идейное содержание эпохи, определяемой Энгельсом как «…величайший прогрессивный переворот из всех пережитых до того времени человечеством..» {К.Маркс и Ф.Энгельс. Сочинения, т. 20, изд. 2-е, с. 346.}.

Данте стоит на пороге Возрождения, на пороге эпохи, «…которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страсти и характеру, по многосторонности и учености» {Там же.}. Творец «Божественной Комедии» был одним из таких титанов, поэтическое наследие которого осталось в веках величественным вкладом итальянского народа в сокровищницу мировой культуры.

Отпрыск старой и благородной флорентийской семьи, член цеха врачей и аптекарей, в состав которого входили лица различных интеллигентных профессий, Данте Алигьери (1265-1321) выступает в своей жизни как типичный для его времени и для развитого городского уклада его родины представитель всесторонне образованной, деятельной, крепко связанной с местными культурными традициями и общественными интересами интеллигенции.

Юность Данте протекает в блестящем литературном кругу молодой поэтической школы «нового сладостного стиля» (doice stil nuovo), возглавляемой его другом Гвидо Кавальканти, и в общении с выдающимся политическим деятелем и одним из ранних флорентийских гуманистов – Брунетто Латини.

Зрелые годы автор «Божественной Комедии» проводит на службе республики, участвуя в ее войнах, выполняя ее дипломатические поручения и, наконец (1300 г.), состоя одним из членов правительствующего совета приоров в дни политического господства буржуазно-демократической партии «белых».

К 1302 году – году своего изгнания и заочного осуждения на смерть захватившими власть во Флоренции дворянско-буржуазными верхами (партией «черных») – Данте был уже первостепенной литературной величиной.

Поэтическое становление Данте происходит в условиях переломных и переходных от литературного средневековья к новым творческим устремлениям. Сам поэт в этом сложном и противоречивом процессе занимает одно из определяющих и высоких мест. Его поэтическое сознание в полной мере предвосхищает «высочайшее развитие искусства» в эпоху, «…

которая разбила границы старого orbis и впервые, собственно говоря, открыла Землю» {К.Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, изд. 2-е, с. 508.}.

Как последний поэт средневековья Данте вместе с тем завершает и обобщает предшествующую философскую и поэтическую эпоху, схоластическому миротолкованию которой он дал столь грандиозное в своих творческих масштабах художественное претворение.

По собственному признанию Данте, толчком к пробуждению в нем поэта явилась трепетная и благородная любовь к дочери друга его отца Фолько Портинари – юной и прекрасной Беатриче.

Поэтическим документом этой любви осталась автобиографическая исповедь «Новая Жизнь» («Vita nuova»), написанная у свежей могилы возлюбленной, скончавшейся в 1290 году.

Входящие в состав «Новой Жизни» два десятка сонетов, несколько канцон и баллада содержат в себе утонченное философское толкование пережитого и пламенеющего чувства, благостного образа любимой.

Стихи перемежаются прозой, комментирующей их возвышенное содержание и связывающей отдельные звенья поэтических признаний и размышлений в последовательный автобиографический рассказ, в дневник взволнованного сердца и анализирующего ума – первый литературный дневник личной любви и философических чувствований в новой европейской литературе.

В «Новой Жизни» поэтические переживания Данте облекаются в формулы «сладостного стиля» поэзии его друзей и литературных наставников – Гвидо Гвиницелли, Кавальканти, Чино да Пистойя и всего того круга молодых тосканских поэтов, которые в изысканных словах и утонченных формах философской лирики славят великие очарования вдохновенной, приобщенной к идеальным сферам любви и воспевают волнения возвышенных и сладостных чувств. И все же – в этом состоит немеркнущее значение «Новой Жизни» – поэтическая формула не заслоняет ее ясной устремленности к реально значимым, пластическим, осязаемым и действительно чувствуемым жизненным ценностям. Сквозь мерные строфы сонетов с их усложненной философской образностью, за метафизическими выкладками изощренной, схоластической мысли и особенно в прозаическом рассказе об обстоятельствах своей любви Данте раскрывает перед читателем свое живое и жизненное мироощущение, если не подчиняющее себе книжно-поэтическую премудрость «сладостного стиля», то уже свидетельствующее о новых направлениях лирики и о новых, жизненных источниках лирических переживаний.

Еще в флорентийский период Данте прилежно изучал схоластическую философию. Мысль его, естественно, попала в плен тех уродливых мистических измышлений, которыми переполнены писания Фомы Аквинского, наиболее реакционного и тлетворного из всех богословских «авторитетов» эпохи.

И однако, одновременно с этим, уже вступая в сферу пробуждающихся гуманистических интересов, он усваивал наследие классической литературы во главе со столь почитавшимся и в средние века Вергилием. В изгнании занятия эти, видимо, расширились и углубились.

Скитаясь по разным итальянским городам, посетив даже Париж – центр философско-богословских занятий того времени, Данте приобрел энциклопедические знания в области схоластической науки и натурфилософии, ознакомился с некоторыми системами восточной, в частности арабской, философской мысли и всмотрелся в широкие горизонты общеитальянской национальной политической жизни, очертания и направления которой вырисовывались в соперничестве папской и светской власти, в борьбе городов-коммун с абсолютистскими притязаниями знати, в захватнических стремлениях жадных заальпийских соседей. Движение мысли Данте к овладению всей суммой знаний его времени не шло наперекор традициям средневекового мышления, склонного к энциклопедическим обобщениям, но в этом движении ясно вырисовывалась та черта, которая свидетельствовала о наступавших новых временах, – черта непокорной и взыскательной личности, утверждающей себя и свои предвосхищения будущего в окружении уже остановившейся в своем историческом развитии, формальной и застывавшей культуры.

Источник: https://mykonspekts.ru/1-139107.html

Ссылка на основную публикацию