Алексей гастев стихи: читать все стихотворения, поэмы поэта алексей гастев – поэзия

Алексей Гастев – Поэзия рабочего удара (сборник)

Здесь можно скачать бесплатно “Алексей Гастев – Поэзия рабочего удара (сборник)” в формате fb2, epub, txt, doc, pdf. Жанр: Советская классическая проза, издательство Художественная литература, год 1971.

Так же Вы можете читать книгу онлайн без регистрации и SMS на сайте LibFox.Ru (ЛибФокс) или прочесть описание и ознакомиться с отзывами.

На В Твиттере В Instagram В Одноклассниках Мы

Описание и краткое содержание “Поэзия рабочего удара (сборник)” читать бесплатно онлайн.

В настоящий сборник вошли произведения А. К. Гастева из его художественных и научно-публицистических книг, а также некоторые статьи из периодических изданий. Сборник составлен таким образом, чтобы читатель смог получить разностороннее представление о Гастеве – революционере, поэте и видном деятеле в области организации труда.http://ruslit.traumlibrary.net

Алексей Капитонович Гастев

Поэзия рабочего удара

С. Кирсанов. Слово о Гастеве

На самой заре двадцатых годов, в одной из своих лирических деклараций (а такими были многие тогдашние стихи) Николай Асеев писал:

Я хочу тебя увидеть, Гастев, больше, чем кого из остальных.

Многим сейчас это обращение может показаться даже странным, во всяком случае неясным.

Асеев, поэт, находившийся в самой стремнине потока новой поэзии и революционного искусства, окруженный соратниками, среди которых «больше всего» можно было увидеть Владимира Маяковского, неожиданно обращается к Алексею Гастеву, который тогда считался не столько поэтом, сколько инициатором и пропагандистом новых эффективных навыков в индустриальном и ручном труде.

Между тем это обращение очень значительно и содержательно.

Чтобы понять его, надо вернуться к тому времени, к годам еще не преодоленной разрухи и бедности страны, к годам, когда среди ветхих деревянных домишек, непроходимых от грязи улиц, толкотни старьевщиков на Сухаревке возникало искусство, опережавшее своим воображением это время и возвышавшееся над деревянным одноэтажьем, казалось, несбыточной фантазией Татлиновской башни – этого неродившегося гиганта из железа! Железа, которого не хватало, просто не было в еще пустующих цехах заводов. Надо понять эту еще не утоленную жажду железа, без которого не будет ни хлеба, ни поэзии, ни социализма! И вот в это-то безжелезье раздается фантастическое для того времени утверждение:

Мы растем из железа!

Это был голос Гастева. Это он, когда и кирпич был еще редкостью, когда ломовые телеги изредка протаскивали по улицам напиленные ржавыми пилами бревна, встал над всем этим с такими словами:

В жилы льется новая железная кровь.

Я вырос еще.

У меня самого вырастают стальные плечи и безмерно сильные руки.

Я слился с железом постройки.

Поднялся.

Выпираю плечами стропила, верхние балки, крышу.

Ноги мои еще на земле, но голова выше здания.

Гастев и был поэтом опережения времени, с ногами на реальной земле, но с головой, уже возвышающейся над еще не выстроенным зданием.

Я не отношу его к провидцам или пророкам.

Он был закономерным действующим лицом революции, которая ставила своей целью не подремонтировать и подштопать дореволюционный уклад, не подпереть деревяшками дома, где еще можно было бы и пожить, а разрыть и построить все заново – руками тех, кто эту революцию совершил.

Не вера, а знание того, на что способен человек, освободивший свои руки для не виданного еще труда, – вот что вело перо Гастева. Гастев, знавший, что ему делать, целостен и в поэзии, и в борьбе за поэзию самого труда – рабочего удара.

Трудно даже и в «профессиональной» фантастической литературе найти столь неосуществимые фантазии, какие мы находим у Гастева.

Но приглядитесь, и вы увидите, что эта «фантастика» в действительности – напряженная гипербола реальности.

И реальности земной, тогдашней, твердо стоящей ногами на земле, и реальности будущего, которой была придана только форма преувеличения. Но разве оказались фантазерскими такие слова:

…Быстро минуем города без будущего. Они хотели быть острогами, но сами умерли как необитаемые тюрьмы…

Красноярск!

Это мозг Сибири!

Только что закончен постройкой центральный сибирский музей, ставший целым ученым городом.

Университет стоит рядом с музеем… Это здесь создалась новая геологическая теория, устанавливающая точный возраст образования земного шара; это здесь нашли способ рассматривать движение лавы в центре земли; это здесь создали знаменитую лабораторию опытов с радием и открыли интернациональную клинику на 20 000 человек…А вот прямо перед экспрессом точно растет и летит прямо в небо блестяще-белый шпиль. Это Дом международных научных конгрессов… Если нужно выразить научно смелую идею, то всегда и всюду – в Европе и в Америке – говорят: «Это что-то… красноярское».

Так писал Гастев еще на пороге Октябрьской революции, в 1916 году! А в 1919 году? Что это – фантазерство, или знание – что может быть или что будет, когда человек, освободивший свою трудовую руку, подчинит своей воле и чувство времени, и биение сердца, а интуицию усилит математикой, эмоцию – точным расчетом.

Это было!

Котельщик из Дублина вышел на эстраду рабочего театра в Берлине.

Рабочую залу спросил:

– Хотите!

Буду ударять молотком по наковальне.

И, во-первых, буду ударять ровно 60 раз в минуту, не глядя на часы.

Во-вторых, буду ударять так, что первую четверть минуты буду иметь темп на 120, вторую четверть – на 90, третью – 60.

И начал.

На экране за спиной котельщика вся зала увидела рассчитанный темп по первой работе и по второй…

…Котельщик из Дублина был признан чемпионом клепки.

Это было!

Это будет.

Смелое и категорическое утверждение Гастева «Это будет» – в будущем нашло подтверждение в годы первых пятилеток, когда русский рабочий класс выдвинул таких завоевателей трудового первенства.

Пока еще не на эстраде театра и без регистрирующего экрана. Но и это будет. Будет, как есть кардиограмма и запись токов мозга.

Будет, как есть преодоленная человеком невесомость и искусственное земное тяготение в космической кабине.

Управление человека самим собой и управление человеческими приборами (им созданными), движением в пространстве и времени, управление природой, управление сознанием и эмоциями – вот чем жива поэзия Гастева. И это тоже не вера, а знание – на что способен человек, если его освободить от нужды и зависимости.

Прогуляйся по свету,

– говорит Гастев,–

Твой путь:

Европа, Азия, Тихий океан, Америка.

Шагай и топай среди ночи железом и камнем.

Читайте также:  Самуил маршак - стихи для взрослых: читать все стихотворения самуила маршака для взрослых - поэзия классика

Дойдешь до уступа,

Это Атлантика.

– Гаркни.

– Ошарашь их.

Океаны залязгают, брызгнут к звездам.

Миссисипи обнимется с Волгой.

Гималаи ринутся на Кордильеры.

Расхохочись!

Чтобы все деревья на земле встали дыбом и из холмов выросли горы.

И не давай опомниться.

Бери ее, безвольную.

Меси ее, как тесто.

Будь Гастев только поэтом (в литературном смысле этого звания), можно было бы подумать – как далек он от реальности, от земной жизни.

Попробуй месить землю, как тесто! Она ответит тебе землетрясением в Перу, обвалами с Памира, тайфуном у Японии.

Если же увидеть Гастева в его практической работе над процессами труда, суть которой – воспитание творческой воли, то возглас «меси ее, как тесто!» относится и к поэту, и к врачу, и к рабочему-экскаваторщику, и к революционеру-подпольщику.

Но Гастев – поэт, и поэт, относящийся не только к наивному революционному детству нашего искусства, а поэт действительный для сего дня, предвосхитивший самые смелые поиски нашей и мировой поэзии.

Может быть, и сегодня кто-нибудь по невежеству или неведению причислил бы его к «модернизму» конца века. Но это никакой не «модернизм», не новинка ради новинки, а еще не охладившееся под искусным молотом творение, выросшее из революционного железа.

Я напомню его «Слово под прессом» – «Пачку ордеров».

Это произведение напоминает мне фантастическую залу синхрофазотрона, или нет – скорее, залу наблюдения и контакта с летящими в космос кораблями, залу, где работают тысячи вычислительных приборов, смотрят тысячи внимательных глаз, поворачивают рычаги, отстоящие от пульта на полмиллиона километров.

Ордер 01

Сорок тысяч в шеренгу. Смирно: глаза на манометр – впаять. Чугуно-полоса-взгляды. Поверка линии – залп. Выстрел вдоль линии. Снарядополет – десять миллиметров от лбов…

Ордер 07

…Принять рапорт в три минуты от полмиллиарда спортсменов. Сделать сводку рапортов телемашинами в 10 минут. Выключить солнце на полчаса. Написать на ночном небе 20 километров слов. Разложить сознание на 30 параллелей. Заставить прочесть 20 километров в 5 минут. Включить солнце…

Трудно в маленьких отрывках передать всю спрессованность мысли, распирающую «Пачку ордеров». К счастью, «Слово под прессом» есть в этой книге.

Необходимо главное – умение правильно его прочесть, увидеть путь этой вещи от двадцатых годов в семидесятые и дальше – в будущее.

Тогда и слова Асеева «я хочу тебя увидеть, Гастев, больше, чем кого из остальных» оказываются понятными и могут быть поставлены эпиграфом к книге Гастева.

Запас энергии, заключенный в творчестве Гастева, не распадается, а способен возбуждать новую энергию. Даже статьи Гастева по вопросам организации труда трудно оторвать от поэзии.

бот его эпиграф к книге «Трудовые установки» (в теперешнем издании он предшествует статье «Восстание культуры», которую хорошо бы включить в программы инженерных вузов).

Я хочу им закончить свое краткое вступление к книге А. Гастева:

Источник: https://www.libfox.ru/536898-aleksey-gastev-poeziya-rabochego-udara-sbornik.html

Читать Русская поэзия начала ХХ века (Дооктябрьский период)

РУССКАЯ ПОЭЗИЯ НАЧАЛА XX ВЕКА

(дооктябрьский период)

Максим Горький

Скиталец

Глеб Максимилианович Кржижановский

Егор Ефимович Нечаев

Александр Алексеевич Богданов

Евгений Михайлович Тарасов

Валерий Яковлевич Брюсов

Константин Дмитриевич Бальмонт

Федор Сологуб

Вячеслав Иванович Иванов

Андрей Белый

Иннокентий Анненский

Петр Петрович Потемкин

Саша Черный

Алексей Михайлович Гмырев

Филипп Степанович Шкулев

Самобытник

Алексей Капитонович Гастев

Дмитрий Николаевич Семеновский

Александр Николаевич Благов

Никифор Семенович Тихомиров

Демьян Бедный

Сергей Митрофанович Городецкий

Анна Ахматова

Михаил Александрович Зенкевич

Михаил Алексеевич Кузмин

Осип Эмильевич Мандельштам

Максимилиан Александрович Волошин

Велимир Хлебников

Василий Васильевич Каменский

Игорь Северянин

Николай Клюев

Николай Николаевич Асеев

Алексей Николаевич Толстой

Борис Леонидович Пастернак

Марина Цветаева

Илья Григорьевич Эренбург

НА РУБЕЖЕ ВЕКОВ

В последние годы явственно обозначился повышенный читательский интерес к русской классической поэзии, а также к поэзии начала двадцатого века.

Проявлению напряженного внимания способствовали серьезные причины, в числе их не последнее место занимает желание нового, обогащенного современностью, прочтения Пушкина, Лермонтова, Жуковского, Баратынского, Тютчева, Фета, а также Блока, Маяковского, Бунина, Есенина, Брюсова… Выросли и новые поколения читателей, жаждущие составить собственное представление о таких неоднозначных поэтических фигурах, как Иннокентий Анненский, Андрей Белый, Велимир Хлебников, Марина Цветаева, Федор Сологуб, Максимилиан Волошин, Константин Бальмонт… Надо отметить, что наука сделала в последнюю пору немало, чтобы разобраться в сложном литературном мире начала столетия, отбросить мифы и наслоения, полемические гиперболы, произносившиеся в пылу споров, перекочевавшие позднее на страницы учебных пособий. Дурную услугу оказали зарубежные издания, где наряду с серьезными и глубокими работами знатоков-русистов (интерес к нашей культуре огромен и растет во всем мире!) появлялись всевозможные исторические сенсации, отдающие пресловутой «развесистой клюквой», а иногда и откровенным политиканством.

Конец девятнадцатого века и первые семнадцать лет — до Октября — пролетарский этап освободительной борьбы, становление ленинской партии — время трех революций. Октябрь потряс мир. Произошла смена всемирно-исторических формаций. В борьбе и муках рождалась новая социальная система, еще никогда не виданная в истории человечества.

Поэзия, всегда бывшая в России чутким эхом действительности, не могла не испытать глубину и силу социальных катаклизмов, расколовших планету, ощутимых едва ли не во всех краях света.

Можно сказать, что век двадцатый — «поистине железный век» — вступил в права под звуки пламенного революционного призыва, прозвучавшего на всю страну: «Пусть сильнее грянет буря!» Свидетели и участники незабываемых событий, вдохновенно певшие «Интернационал» и «Варшавянку», отмечали, что тогда стихи с революционным содержанием становились прокламациями, а прокламации писались, как стихи. Литература запечатлела на своих страницах такой важнейший исторический этап, как перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую, перегруппировку сил на мировой арене, когда Россия стала центром мирового революционного движения.

«Дистанция времени» дает возможность провести четкий водораздел между литературно-общественными течениями, — его в начале века замечали лишь наиболее дальновидные.

Охранительной поэзии как таковой тогда просто-напросто не существовало, ибо нельзя же считать стихами бездарные вирши, время от времени появлявшиеся на страницах консервативных изданий, которые не принимались всерьез.

Политические потрясения и революции не могли не оказывать влияния даже на тех поэтов, которые почитали себя жрецами «чистого искусства» и проповедовали бегство от действительности, видя в удалении от жизни панацею от всех бед современности.

Молодая пролетарская поэзия, звавшая на борьбу, проникала в сознание разнообразными путями, преодолевая эстетское пренебрежение к себе, гремя во весь голос на улицах, площадях, на летучих собраниях и маевках. Особенно большую действенную силу несло песенное слово, имевшее полуфольклорное-полукнижное происхождение.

«Смело, товарищи, в ногу…» и «Мы кузнецы…» были для манифестантов оружием, своего рода — «булыжником пролетариата».

Читайте также:  Стихи про рождение дочки: красивые стихотворения о появлении девочки поэтов классиков

Романтические образы молодого Максима Горького, нарисованные им в «Песне о Соколе» и в «Песне о Буревестнике», пронизанные пафосом «безумства храбрых», воспринимались как непосредственный призыв к революционному действию. Горький, который первым увидел, по ленинскому определению, «человека будущего в России», и его окружение — поэты «Звезды» и «Правды», молодые пролетарские стихотворцы — создавали литературу действия, которая говорила о том, «как надо жить и действовать», бывшую прообразом литературы, заявившей о себе на весь мир после семнадцатого года.

Под воздействием большевистской печати вызревал и формировался отмеченный народностью талант Демьяна Бедного, принимавшего активное участие в работе редакции «Звезды», а затем и «Правды». Популярность получили его басни, в создании которых он опирался на основательно забытые к началу века в литературе традиции Ивана Крылова.

Эзопов язык притч-сатир Демьяна Бедного пришелся по душе демократическому, скорее даже революционному читателю, ибо обращался к его ироническому складу ума, умеющего уловить политический намек, понять соль шутки, когда вместо обещанной «сотенной свечи» предлагался «копеечный огарок».

Ненавистью к «господину Купону» были отмечены ранние стихи Маяковского.

Несмотря на песенную громогласность, распространение пролетарской поэзии, олицетворяемой именами Шкулева, Нечаева, Благова, Тарасова, Гастева, множеством других, было сильно затруднено, связано с многими цензурными и иными мытарствами, что и приводило к частой анонимности ее бытования.

Многие книги не каждому попадали в руки, и подпольные стихи были укрыты от власть имущих, как шубой, — по образному выражению Николая Асеева, — сочувствием масс. Высоким примером для молодых пролетарских поэтов служили гордые образы Максима Горького.

В целом же поэзия трепетно ощущала «подземные толчки» истории, приближение времени, когда произойдут «неслыханные перемены, невиданные мятежи».

В период нарастания революционных событий 1905–1907 годов Ленин разработал великий принцип партийности литературы, значение которого оказалось огромным, универсально-всеобъемлющим не только для современности, но для будущего. «Литература должна стать партийной, — писал Ленин.

 — В противовес буржуазным нравам, в противовес буржуазной предпринимательской, торгашеской печати, в противовес буржуазному литературному карьеризму и индивидуализму, «барскому анархизму» и погоне за наживой, — социалистический пролетариат должен выдвинуть принцип партийной литературы, развить этот принцип и провести его в жизнь в возможно более полной и цельной форме» [1].

Источник: http://online-knigi.com/page/259624

Асеев Николай Николаевич – Сборник стихотворений

он приподнялся грозным и жалким,

и вдали утопающий крейсер

возвестил о крушении залпом.

Но луна, исчезая в зените,

запахнув торопливо жупан,

прошептала, скользя: «Извините».

И вдали прозвучало: «Он пьян».

1921

Николай Асеев. Стихотворения и поэмы.

Библиотека поэта. Большая серия.

Ленинград: Советский писатель, 1967.

1

Вот пошли валы валандать,

забелелась кипень.

Верхним ветром белый ландыш

над волной просыпан.

Забурлилась, заиграла,

загремела Волга,

закружила влажью вала

кружево восторга.

Нет на свете выше воли,

чем на этих гребнях,

и на них сидеть изволит

пеньявода-Хлебник.

И на них, наплывши тучей,

под трезвон московский,

небо взять в стальные крючья

учит Маяковский.

И влачит Бурлюк-бурлака

баржу вешних кликов,

и дыбятся, у орла как,

перья воли дикой.

А за теми плавят струи

струги струнной вести,

то, опившись песней,- други

распевают вместе!

2

Синяя скважина

в черной земле

смята и сглажена

поступью лет.

Выбита шайками

шумных ватаг,

взвеялась чайками

небо хватать.

Этой ли ветошью

песне кипеть?

Ветром рассвета шью

зорь этих медь!

3

Загули Жигули,

загудели пули,

загуляли кули

посредине улиц.

Заплясали столбы,

полетели крыши:

от железной гульбы

ничего не слышать!

Только дрему спугнешь,

только сон развеешь –

машет алым огнем

Степан Тимофеич!

Машут вверх, машут вниз

искряные взоры…

Перегнись, перегнись

через эти горы!

Разливайся, река,

по белому свету!

Размывай перекат,

пеня песню эту!

1921

Николай Асеев. Стихотворения и поэмы.

Библиотека поэта. Большая серия.

Ленинград: Советский писатель, 1967.

Ветка в стакане горячим следом

прямо из комнат в поля вела,

с громом и с градом, с пролитым летом,

с песней ночною вокруг села.

Запах заспорил с книгой и с другом,

свежесть изрезала разум и дом;

тщетно гремела улицы ругань –

вечер был связан и в чащу ведом.

Молния молча, в тучах мелькая,

к окнам манила, к себе звала:

«Миленький, выйди! Не высока я.

Хочешь, ударюсь о край стола?!

Миленький, вырвись из-под подушек,

комнат и споров, строчек и ран,

иначе – ветром будет задушен

город за пойманный мой майоран!

Иначе – трубам в небе коптиться,

яблокам блекнуть в твоем саду.

Разве не чуешь? Я же – жар-птица –

в клетку стальную не попаду!

Город закурен, грязен и горек,

шелест безлиствен в лавках менял.

Миленький, выбеги на пригорок,

лестниц не круче! Лови меня!»

Блеском стрельнула белее мела

белого моря в небе волна!..

Город и говор – всё онемело,

всё обольнула пламенней льна.

Я изловчился: ремень на привод,

пар из сирены… Сказка проста:

в громе и в граде прянула криво,

в пальцах шипит – перо от хвоста!

1922

Николай Асеев. Стихотворения и поэмы.

Библиотека поэта. Большая серия.

Ленинград: Советский писатель, 1967.

Нынче утром певшее железо

сердце мне изрезало в куски,

оттого и мысли, может, лезут

на стены, на выступы тоски.

Нынче город молотами в ухо

мне вогнал распевов костыли,

черных лестниц, сумерек и кухонь

чад передо мною расстелив.

Ты в заре торжественной и трезвой,

разогнавшей тленья тень и сон,

хрипом этой песни не побрезгуй,

зарумянь ей серое лицо!

Я хочу тебя увидеть, Гастев,

длинным, свежим, звонким и стальным,

чтобы мне – при всех стихов богатстве –

не хотелось верить остальным;

Чтоб стеклом прозрачных и спокойных

глаз своих, разрезами в сажень,

ты застиг бы вешний подоконник

(это на девятом этаже);

Чтобы ты зарокотал, как желоб

Источник: https://fanread.ru/book/5891903/?page=8

Как надо работать (сборник)

Алексей Капитонович Гастев и его «последнее художественное произведение»

Когда гудят утренние гудки на рабочих окраинах, это вовсе не призыв к неволе. Это песня будущего. Мы когда-то работали в убогих мастерских и начинали работать по утрам в разное время. А теперь, утром, в восемь часов, кричат гудки для целого миллиона. Теперь минута в минуту мы начинаем вместе. Целый миллион берет молот в одно и то же мгновение.

Читайте также:  Короткие стихи булата окуджавы, которые легко учатся: читать легкие стихотворения окуджавы

Первые наши удары гремят вместе. О чем же поют гудки! — Это утренний гимн единства!

Мы проводим на работе лучшую часть своей жизни.

Нужно же научиться так работать, чтобы работа была легка и чтобы она была постоянной жизненной школой.

Гастев Алексей Капитонович — революционер, пролетарский поэт и видный деятель в области рационализации труда — родился 26 сентября 1882 г. в г. Суздале Владимирской губернии. Отец его был учителем и умер, когда Гастеву исполнилось два года. Мать Тестева была портнихой.

По окончании городского училища, а затем технических курсов Гастев поступил в учительский институт, но был исключен оттуда за политическую деятельность. С 1900 г. участвует в революционном движении. Отдавшись политической работе, скитался по тюрьмам, ссылкам (Вологодская губ., Архангельская губ.

, Нарым) и работал слесарем на заводах в Петербурге, Харькове, Николаеве, а также в трамвайных парках.

До 1917 г. находился на нелегальном положении. Несколько раз эмигрировал в Париж. За границей работал на заводах. С 1901 г. — член РСДРП. С 1906 г. — активный работник профсоюзов. С 1907 по 1918 г.

был членом правления Петроградского союза металлистов, а в 1917–1918 гг. — секретарем ЦК Всероссийского союза металлистов.

С момента Октябрьской революции работал в качестве профессионалиста, управляющего промышленными предприятиями и журналиста.

Художественные вещи Гастев начал писать в 1900-х гг. В первый раз его произведение опубликовано в 1904 г. — рассказ «За стеной» из жизни политических ссыльных. Сборники художественных произведений издавались несколько раз под заголовком «Поэзия рабочего удара». Последний сборник вышел в Москве в 1923 г.

В начале 20-х годов Гастев оставил деятельность в области художественной литературы и всецело посвятил себя работе по организации труда. Своим последним художественным произведением Гастев считает организованный им в 1920 г.

в Москве ЦИТ (Центральный институт труда) ВЦСПС, которым он заведует и который воплощает все легендарные замыслы, вложенные в его художественную работу.

Основным научным трудом Гастева является книга «Трудовые установки» (издана в 1924 г.), где изложена методика ЦИТа по обучению трудовым приемам.

При решении своей основной задачи — подготовки рабочей силы — ЦИТ применил метод анализа трудовых движений при помощи «циклографии», т. е. фотографии отдельных элементов движения рабочих органов человека.

Начав с исследования простейшей рабочей операции — удара, Гастев установил «нормаль» (систему наиболее правильных движений) рубки зубилом.

Изучение в течение нескольких лет рубки зубилом вызвало ряд нареканий со стороны критиков ЦИТа, видевших в этой медлительности органический порок «узкой базы». Однако уже в 1925 г.

Гастев вполне разработал методику подготовки слесаря, и ЦИТ перешел к обучению токарей, монтеров, кузнецов, строительных рабочих, текстильщиков, авиаторов и т. д. Разработав методику, Гастев перешел к массовому переобучению рабочих, основав для этого при ЦИТе акционерное общество «Установка». Подготовка рабочих по методу ЦИТа требует 3–6 месяцев.

Гастев написал ряд книг, в которых излагает свои взгляды на вопросы профессионального движения, научной организации труда и строительства новой культуры: «Индустриальный мир», «Профсоюзы и организация труда», «Как надо работать», «Время», «Восстание культуры», «Юность, иди!», «Новая культурная установка», «Установка производства методом ЦИТ», «Реконструкция производства» и др. Редактирует журналы «Организация труда», «Установка рабочей силы» и «Вестник стандартизации»…

За этими протокольными строчками (взятыми нами из автобиографии А. К.

Гастева в 41 томе энциклопедического словаря «Гранат» и биографической справки в 14 томе первого издания Большой советской энциклопедии), прорываемыми метафорой о «последнем художественном произведении», встает образ революционера, рабочего, поэта, ставшего одним из основоположников Научной Организации Труда, подлинного самородка из россыпи талантов, рожденных Русской Революцией и творивших ее.

В течение многих лет, истекших после тридцать восьмого года, оборвавшего жизнь этого замечательного человека, его дела были преданы забвению. Выросли поколения, не слышавшие не только имени Гастева, но и слов «НОТ» и «ЦИТ». И более чем понятен поэтому исключительный интерес, проявляемый ныне к вопросам научной организации труда, ценнейшему наследию двадцатых-тридцатых годов.

В 1964 году переиздана «Поэзия рабочего удара». Фантастические гиперболы и классовый пафос гастевских стихов и публицистики, ассоциировавшиеся у его сверстников с «пролеткультовскими» двадцатыми годами, неожиданно и органично «вписались» в сегодняшнюю явь.

Призывы Гастева к «переделке человека», к построению «социальной инженерии», казавшиеся многим его современникам фантазерством, оказались понятными и близкими людям шестидесятых годов с их «кибернетическим» строем мышления.

Предисловие к новому изданию «Поэзии рабочего удара», статьи в журналах и газетах, воспоминания друзей и современников воссоздают этапы замечательной биографии Гастева, столь скупо рассказанной (увы — не до конца) им самим: 1900 год — первая ссылка, побег, Швейцария, Париж, возвращение в Россию.

1905 год — руководство боевой дружиной в Костроме, большевистские организации Иваново-Вознесенска, Ярославля.

IV съезд партии (Гастев-«Лаврентий» — член большевистской, ленинской фракции), снова арест, снова ссылка, снова побег, снова эмиграция, снова возвращение… И все время — работа на заводах («увольнение» всегда шло по этапу…), а в промежутках — «отдых» и занятия «изящной словесностью» в пересылках.

В нарымской ссылке — первые мысли о «социальной инженерии». Снова Париж, и снова Петроград… Революция, возвращающая Гастева из очередной ссылки, активизация работы в профсоюзах. Затем Украина — руководство «Советом искусств» и прерванные деникинщиной планы организации «Школы социально-инженерных наук» (прообраз ЦИТа). В 1918 г. Гастев направляется в Нижний-Новгород чрезвычайным комиссаром Сормовского завода. Снова работа на заводах (Москва, Николаев, Харьков). Работа в ВЦСПС. Последний «конструктивно-поэтический» опыт — «Пачка ордеров» (опубликована позже, в 1921 году).

И, наконец, — организация Института Труда при ВЦСПС (1920 г.). В августе 1921 г. Институт стал называться Центральным в результате декрета Совета Труда и Обороны за подписью В. И. Ленина.

Незадолго до этого Гастев последний раз встретился с Ильичем. «Хочется мне помочь т-щу Гастеву, заведующему Институтом Труда, — написал тогда Ленин заместителю наркома финансов А. О. Альскому.

 — …Такое учреждение мы все же таки, и при трудном положении, поддержать должны».

Именно этому — последнему и главному «художественному произведению» Алексея Капитоновича и посвящена настоящая книга.

Рассказчиком будет сам Алексей Капитонович. Мы не будем ни перебивать его, ни дополнять

Источник: http://booksonline.com.ua/view.php?book=125957

Ссылка на основную публикацию